– Не понимаю, почему я должен менять свои планы, – сказал он и тут же добавил, осознав, что похож на капризного ребенка: – Красный Крест занимается важным делом. Не стоит их разочаровывать.

И в самом деле, напряжение неожиданно спало. В одиннадцать утра Бонар Лоу оставил телефонограмму с просьбой о встрече у него дома в Кенсингтоне для обсуждения «важного вопроса». И даже прислал за ним машину, что показалось премьер-министру неслыханной дерзостью. Вероятно, негодяй не хотел, чтобы толпа, теперь почти постоянно собиравшаяся на Даунинг-стрит, видела его входящим в дом десять. Следовало бы отказаться и закончить работу над речью. Но любопытство победило осторожность, и он решил поехать, вышел на солнечный свет, спустился по ступенькам и, не обращая внимания на глазеющую публику, сел на заднее сиденье машины Бонара, если это и впрямь была машина Бонара. Премьер-министру вдруг пришло в голову, что это могли оказаться ольстерские активисты, задумавшие его похитить. Было бы забавно.

Пятнадцать минут спустя он прибыл на отдельно стоящую загородную виллу в зеленом квартале к югу от Кенсингтон-Хай-стрит и застал там лидера тори вместе с Карсоном, который предложил, ссылаясь на «патриотический долг», отложить обсуждение вопроса об ирландском самоуправлении до окончания кризиса. Премьер-министр слушал его минут десять, стараясь не выдать облегчения, а потом с достоинством поднялся со стула:

– Благодарю вас за предложение. Я проконсультируюсь с коллегами и дам вам ответ в течение часа.

Вернувшись на Даунинг-стрит, он собрал в кучу все эти несчастные карты, статистические таблицы и черновик своей речи и положил их на стол Бонги:

– Я чувствую себя Цицероном, который освободил раба, когда тот пришел к нему с сообщением об отмене его сегодняшнего выступления с речью.

– Вы освобождаете меня, премьер-министр?

– О нет, дорогой мой мальчик! Вы не освобождены! – Он был в прекрасном расположении духа и уже представлял, как гуляет по берегу с Венецией. – Подождите двадцать минут, а потом позвоните Бонару Лоу и скажите, что я принимаю предложение.

Он вызвал Ллойд Джорджа и Грея и рассказал им о том, что сделал, а потом пригласил Грея остаться на ланч. Марго уже позвала Уолдорфа Астора, Этти Десборо и Гладстонов. За столом царило беззаботное настроение. Все сторонились политики. Полтора часа спустя Грей заявил, что должен вернуться в министерство, и на этом ланч закончился. Через двадцать минут он появился, слегка запыхавшись, с телеграммой из британского посольства в Берлине. Канцлер Германии Бетман-Гольвег выступил с предложением: если Британия согласится остаться в стороне от войны, Германия откажется от аннексии Бельгии, Голландии, а также каких-либо территорий Франции, за исключением колоний.

– Довольно грубая выходка, – сказал премьер-министр.

– Грубая? – закусил губу обычно суховатый дипломат. – За кого нас принимают? По сути, они предлагают нам стать их пособниками.

– Как мы им ответим?

– Мы должны немедленно отклонить это предложение. Чем дольше мы будем откладывать, тем больше вероятность, что они истолкуют наше молчание как карт-бланш на вторжение. – Грей показал на письменный стол. – Могу я?

– Да, конечно.

Грей выдвинул стул, опустился на него, взмахнув полами фрака, словно пианист перед выступлением, и начал писать. Премьер-министр наблюдал за Греем, чье возмущение он разделял, но не доверял шагам, предпринятым в порыве эмоций. Лучше заново рассмотреть проблему со всех сторон и лишь затем принять окончательное решение – сказывалась старая привычка юриста к последней мысленной проверке. Вот и сейчас он спрашивал себя: что, если вся цепь их рассуждений в корне неверна? Франция разбила Германию на поле боя в 1870 году, и Земля продолжала вращаться, а Британия не потеряла ни одного солдата.