– Хорошо, что вы вернулись в Лондон.

– Не думаю, что при таких обстоятельствах у меня оставался выбор.

– Надеюсь, вы догадываетесь, почему я так настойчиво хотел встретиться с вами.

– По правде говоря, нет.

Лицо фельдмаршала, наполовину скрытое под чудовищно-огромными усами, было неподвижно, голубые глаза застыли, как драгоценные камни. Нет, он и в самом деле невыносим! Это все равно что пытаться разговорить идола с острова Пасхи. Премьер-министр чуть было не отказался от своего плана, но все же решил не отступать.

– Итак, сегодня утром мы уведомили германское правительство, что будем считать себя в состоянии войны с ними, если они до полуночи не отзовут свои войска из Бельгии и Франции.

– Понимаю.

– В последние четыре месяца я исполнял обязанности военного министра, но при нынешних обстоятельствах так, несомненно, дальше продолжаться не может. Поэтому я хотел бы представить вас его величеству как моего преемника. – Он изучающе смотрел на фельдмаршала, ожидая его реакции.

– Думаю, это была бы плохая идея, – наконец сказал Китченер.

– Почему?

– Потому что я не политик.

– Совершенно верно, и у меня нет желания, чтобы вы им становились. Как раз в этом и состоит ваша сила. Вы пользовались бы невиданным авторитетом в армии, поскольку не являетесь политиком, одно ваше присутствие на государственном совете уже успокоило бы и страну, и оппозицию.

– Я бы все-таки предпочел вернуться в Египет.

– И вернетесь, даю вам слово, как только закончится война. Должность консула останется за вами.

– Этого может не случиться очень долго.

– Но не настолько же, верно? Крайним сроком окончания войны называют Рождество.

– Чепуха!

– Правда? Сколько же она продлится, по вашим предположениям?

Китченер поднял руку, а затем опустил:

– Кто может это сказать? Думаю, до семнадцатого года она точно будет продолжаться.

– Семнадцатого? – несколько растерялся премьер-министр. – Это звучит очень пессимистично!

– Для победы над Германией нам понадобится армия по меньшей мере в два миллиона человек. На то, чтобы собрать, вооружить и обучить такое количество, уйдет три года. Следовательно, самый ранний срок, когда война, по моему мнению, может быть выиграна, – это тысяча девятьсот семнадцатый.

– Мои военные советники уверяют, что это произойдет гораздо раньше.

– В таком случае, при всем к ним уважении, вам нужны другие советники, премьер-министр. Вы понимаете, что потери будут колоссальные? – немного помолчав, спросил он.

– Да, я знаю. Мы должны приготовиться к трудным временам.

– Самый подходящий аналог того, с чем нам придется столкнуться, – это Гражданская война в Америке, когда убили шестьсот тысяч солдат. Но та война была ограничена одной страной, скорее даже частью одной страны, а это мелочь в сравнении с общеевропейской наземной войной. К тому же это было пятьдесят лет назад. Эффективность артиллерии и ручного оружия с тех пор значительно возросла. Если конфликт продлится до семнадцатого года, потери могут исчисляться миллионами.

Премьер-министр попытался представить, что будут означать эти миллионы – скорбь от каждой потери, возросшая в четыре раза, в десять раз, в пятьдесят раз для родителей, братьев, сестер, детей и друзей… Но разве может разум одного человека охватить такое количество горя? Это было что-то неизмеримое, непредставимое. Теперь он начал понимать, почему Китченер так стремился вернуться в Египет.

– В таком случае у вас еще больше причин остаться и исполнить свой долг, – сказал премьер-министр.