Следующим утром Венеция плавала недолго, даже в августе температура в Ирландском море редко поднималась выше шестидесяти градусов, и она прекрасно понимала, что продрогнет до костей, если пробудет в воде дольше десяти минут, и потом придется согреваться не один час. Она добрела до берега, завернулась в полотенце и, убедившись, что на пляже пусто, выскользнула из купального костюма и надела платье. В кои-то веки она не спешила возвращаться. Доставки почты, которую непременно нужно перехватить, сегодня не будет.

Венеция распустила волосы, встряхнула ими и пошла по мокрому песку. На вершине мыса стояло полуразрушенное и лишенное крыши строение из серого камня, чье предназначение давно стерлось из памяти живущих, и осталось лишь романтическое название «Замок короля Артура». Прошлым летом она укрывалась здесь от внезапных порывов ветра в объятиях премьер-министра. И здесь же, еще одно лето назад, Эдвин Монтегю сделал ей предложение – неожиданно, трогательно и обреченно. Она постаралась отказать ему как можно мягче.

– Боюсь, этого никогда не случится.

– Потому что я еврей?

– Нет. Конечно нет. Ты меня не за ту принимаешь.

– На случай если ты вдруг передумаешь, а я надеюсь, что когда-нибудь это случится, знай, что по завещанию отца меня лишат наследства, если я женюсь на женщине не своей веры.

– Что ты хочешь этим сказать? Что если мы поженимся, то будем нищими?

– Да, если только ты не поменяешь веру.

Она рассмеялась, просто не смогла удержаться:

– Что ж, тогда уже точно нет никакого смысла выходить за нищего еврея. – А потом увидела выражение его лица и быстро взяла его за руку. – Прости меня. Я вела себя как дура. Ты мне и правда очень нравишься. Но только как друг, и никак иначе.

– Ты считаешь меня уродливым?

– Дорогой Эдвин, все считают тебя уродливым!

– Бог мой, я ведь такой и есть, да? Я действительно уродлив! – Тут он запрокинул голову и расхохотался, выставляя напоказ ужасные зубы и кончики жестких черных усов, и она подхватила его смех, а когда они наконец остановились, он сказал уже серьезно: – Но я все равно люблю тебя, Венеция. Никого еще не любил так сильно и никогда не буду.

– Почему? – искренне удивилась она.

– Думаю… – начал он и замолк в нерешительности. – Ты не обидишься?

– Нет. Продолжай.

– Думаю, это потому, что у тебя мужской ум в женском теле.

– Позволь заметить, что это, скорее, женское наблюдение. Может быть, это у тебя женский ум в мужском теле?

– Правильно! Я неврастеник и не люблю мужское общество и мужские развлечения. Я предпочитаю выбирать ткани. Видишь, мы созданы друг для друга.

Она так и не вышла за Монтегю, но после этого он стал ей больше нравиться. И его слова не обидели Венецию, поскольку она признала в них правду.

Венеция вернулась домой более длинным путем, чем обычно, перелезла через запертые на висячий замок ворота, обозначающие границу фамильных владений, и пошла по тропе вдоль берега, а не через лес. Прибой отступал, обнажая черные скалы и оставляя мелкие озерца. На отмелях выклевывали что-то из ила кулики. Она прошла мимо заброшенного фермерского дома с белеными стенами, свернула на дорогу, бегущую вдоль западной границы усадьбы, и уже почти добралась до больших чугунных ворот, когда из парка показался почтальон на велосипеде и покатил в сторону Холихеда.