Женщина глядит на меня каким-то странным взглядом. Понятия не имею, как я вообще выгляжу. Вижу руки, ноги, живот, волосы тоже, потому что длинные, но только те, что свисают, а как уж там на голове — не знаю. Волосы у меня, пока я была в доме дяденьки с тетенькой, почему-то клочками выпадали.

— Ты недавно сюда приехала? — спрашивает женщина, ведь раньше-то она меня тут не видела.

Я качаю головой. Женщина опускает взгляд на мои босые окровавленные ноги. По ним очень быстро бежит струйка крови, коленки на штанах тоже в крови, а сама я уже много недель не умывалась. Дыхание и подмышки у меня вонючие, так что я прижимаю к себе руки, чтобы женщина не почувствовала запах. Девочка тем временем все продолжает говорить «привет».

— Ты ранена? — спрашивает женщина и сама отвечает на свой вопрос, ведь и так все прекрасно видно: — Ну конечно ранена! Вон, вся в крови. — И показывает на мои ступни и колени. — Здесь и здесь… Сколько тебе лет? — Я не отвечаю, и тогда женщина начинает гадать: — Одиннадцать? Двенадцать? Четырнадцать?

Я киваю, потому что сама не представляю, сколько мне — может, четырнадцать.

И стоять, и шагать очень больно, потому что ступни все разодраны, ноги устали, живот ноет.

Женщина не сводит с меня глаз. У нее золотые, прямо как солнце, волосы. Она улыбается мне, хотя видно, что улыбка не настоящая, веселая, а тревожная. Женщина не знает, что и думать обо мне, разглядывает теперь не мое лицо, а руки, ладони, коленки, ступни.

— Ты потерялась, милая? — спрашивает она, снова глядя мне в глаза. Мне нравится ее голос — ласковый, добрый. Я ничего не говорю, и тогда она задает другой вопрос: — Ты живешь где-то неподалеку?

Я пожимаю плечами и открываю рот, чтобы ответить, но слова выдавить получается с трудом, приходится несколько раз начинать по новой.

— Не знаю, мэм, — произношу я наконец, ведь действительно не представляю, где я живу. Знаю только, что дом голубого цвета, но найти его в жизни бы не смогла.

— Милая, не нужно звать меня «мэм», — говорит женщина. — Зови меня просто Энни.

Так, конечно же, нельзя, ведь если не говорить «мэм», то либо побьют, либо будут морить голодом.

— Ты, похоже, и правда потерялась… Что с тобой случилось? — спрашивает женщина про шрамы у меня на руках.

Я просто стою и молча гляжу на нее, а в глазах уже собираются слезы.

— Давай я позвоню твоим родителям. Ты номер знаешь?

Я снова трясу головой. Я вообще ничего не знаю.

В глазах женщины беспокойство. Она все оглядывает меня сверху донизу, и мне от этого неловко, поэтому я опускаю взгляд на собственные руки. В ладошках застряли мелкие камушки, и я принимаюсь выковыривать их грязными ногтями, только бы не глядеть в глаза этой хорошей женщине.

— Как тебя зовут, милая? — спрашивает она. После моего молчания вздыхает и говорит: — Что ж, если не хочешь, можешь не говорить.

Мне жутко страшно. Зачем это ей мое имя? Правда, я все равно не знаю, что делать, да и женщина вроде бы добрая. Не похожа она на тех тетенек, которые хватают чужих детей и держат их в подвале.

— Дилайла, — говорю я дрожащим голосом.

Тут я вижу, как женщина сглатывает. Девочка тянет ее за руку и без конца выпытывает:

— Этя кто, мама? Этя кто?

Но женщина ей не отвечает.

— Дилайла?.. А фамилия?

Теперь она уже глядит мне не на руки или на ноги, а прямо в лицо. Глаза у нее сделались еще шире, а сама она вдруг побелела. Песик тявкает, требуя внимания, но женщина не реагирует.