Он не мог даже представить себе, что его, живого, обменяют на мертвых.

Кардуха повели прочь, и, прежде чем встретить свою судьбу — не знаю почему, — он обернулся ко мне, ничего не значащей женщине; может, потому, что увидел на моем лице сочувствие. А я заметила в его глазах выражение панического ужаса, как в глазах раненого мула.

Наши воины карабкались вверх по тропинке, на которой сражались всего несколькими часами раньше, освещая себе дорогу факелами, их сопровождали люди с рукотворными носилками; вернулись парни уже глубокой ночью с трупами погибших.

Их оказалось не менее тридцати — сраженных во цвете молодости, выживших в великой битве у ворот Вавилона, чтобы встретить бесславную, неприметную смерть в дикой стране. Я рассматривала их по очереди и не могла сдержать слез.

Лицо двадцатилетнего юноши, покрытое смертельной бледностью, с мутными глазами, едва не разорвало мне сердце.

Ксен устроил похороны: отряд выстроился, чтобы отдать павшим почести, в то время как флейты играли тягостную, пронзительную мелодию, напоминавшую крик. Тела поместили на три больших деревянных помоста и сожгли, окропив вином, пепел собрали в глиняные сосуды, потом участники церемонии десять раз прокричали имена погибших, держа в руках копья остриями к небу, и, пока отблески пламени плясали на щитах, мечи их раскалили в погребальном огне, согнули и похоронили вместе с урнами.

Потом зазвучала песнь — мрачный, печальный гимн, подобный тем, каким мы внимали в Сирии, под усеянным звездами небом пустыни, и мне показалось, что я слышу одинокий и мощный голос Менона-фессалийца на фоне общего хора. Его уже не было с нами, как и этих юношей, которые еще утром на моих глазах карабкались вверх по крутым склонам, протягивая друг другу древки копий. Скорбная и звучная песнь друзей сопровождала их в потусторонний мир — в слепой мир, где вместо воздуха — земля, а вместо хлеба — глина.

На следующий день вновь отправились в путь и вскоре поняли, что напрасно обольщались. Враги вели себя еще злее, дорога становилась все труднее и непроходимее. Мы двигались по еще более неровной земле, хребты следовали один за другим — в этом краю уже не стоило рассчитывать ни на перемирие, ни на возможность переговоров. Преследовавший нас дикий народ хотел, чтобы мы погибли — все до единого.

За каждый холм, за каждую высоту снова велся нещадный бой. На сей раз Ксен скакал впереди, в то время как Софос охранял тыл армии. По небу плыли длинные и узкие серые тучи, похожие на острия копий: они стремились к югу, навстречу нам. Быть может, Ксен увидит в этом дурное предзнаменование. Но пока он действовал с невероятной силой и быстротой: каждый раз, едва завидев высоту, с которой враг мог нанести удар или помешать нашему продвижению, он со своим отрядом бросался занимать ее; если холм уже был захвачен врагом, атаковал с неиссякаемым напором. Но кардухи оказались хитрыми: часто оставляли занимаемую позицию еще до схватки и прятались или же захватывали новую. Для них это не составляло труда: они были одеты в кожу и вооружены луками, в то время как нашим, в доспехах, с огромными щитами в руках, каждое движение стоило вдвое больших усилий.

Горцы хотели обессилить нас, измотать, а потом, когда не сможем ступить ни шагу, — добить. Но они плохо знали воинов в красных плащах: я видела, как Эврилох из Лус, молодой человек, закрывший Ксена своим щитом, бьется, словно юный зверь: он подбирал стрелы кардухов и бросал в них же, словно копья, часто попадая в цель; видела темные руки Агасия-стимфалийца, блестевшие от пота, разившие врагов; Тимасий и Клеанор вели своих людей наверх, чередуясь, так чтобы одни могли перевести дух, пока вторые сражаются.