Оба вскочили на коней и через несколько мгновений скрылись в темноте. А мы стали лагерем на ночь.

У нас не было ни палаток, ни покрывал, ни еды. Люди укладывались прямо на земле, умирая от усталости. Здоровые ухаживали за ранеными, перевязывая на скорую руку. Воины сражались долгие часы, прошли десятки стадий, и вот теперь, испытывая острую потребность в еде и отдыхе, вынуждены были довольствоваться голой землей и собственными плащами.

У нас в повозке лежала пшеница и соленые оливки, но в темноте не удавалось найти ключ от ящика с провизией. Я обнаружила лишь бурдюк с водой. Потом вспомнила, что видела неподалеку знакомые мне растения: у иных были съедобные клубни, у других — солоноватые листья. Мне удалось выкопать некоторое количество пригодных в пищу корней и собрать немного листьев. Ужин получился весьма скудным, но все же голод мы отчасти утолили. Потом я легла рядом с Ксеном, накрывшись его плащом.

Несмотря на всю опасность и неопределенность нашего положения, я была счастлива, потому что он находился рядом со мной. Горячий и живой — а ведь я целый день провела в страхе. Это казалось мне чудом, и я благодарила за него богов от всего сердца, целуя возлюбленного и гладя его пыльные волосы.

— Я боялся, что больше тебя не увижу, — прошептал он.

— Я тоже не надеялась увидеть тебя снова. Столько смерти. Столько ужасов…

— Такова война, Абира, такова война. Так было и так будет. А теперь спи… спи.

Даже сегодня, вспоминая об этом, я сама себе не верю. Десять тысяч человек лежали вокруг меня на земле, голодные, усталые, раненые. Воинственная и многочисленная вражеская армия стояла лагерем совсем близко, а наши боевые товарищи находились в смертельной опасности и не спали, потому что не могли доверять Ариею, и все же то была самая прекрасная ночь в моей жизни. Я не думала о том, что будет с восходом солнца; более того, именно сознание того, что завтра может не наступить, заставило меня пережить в эти несколько часов такие сильные чувства, каких никогда прежде не испытывала и, вероятно, уже не испытаю до конца дней своих.

В ту ночь я действительно поняла, что значит любить всем своим существом, стать единым целым с другим человеком, соединить свое тепло с его теплом, ощутить, как твое сердце бьется в унисон с сердцем любимого, и желать лишь одного — чтобы это мгновение длилось бесконечно. Это чудо необъяснимо, но порой само время течет необъяснимо, каждое мгновение длится долгие годы. Я вспомнила о подругах, которые спали в тот момент в домах, где пахнет известью, и не завидовала им, как не завидую и сейчас, хотя у них наверняка уже есть дети и муж, который думает о них, в то время как у меня нет никого. Я не завидую им, потому что занималась любовью и земля служила мне ложем, а небо — крышей, и каждый поцелуй, каждый вздох, каждое биение сердца заставляли меня взлетать все выше над пустыней, над водами Великой Реки, над ужасами этого кровавого дня.

Нас разбудило утреннее солнце, и люди стали подниматься — с трудом, потирая онемелые мышцы, быть может, чувствуя себя еще более усталыми, чем перед сном. И все же дисциплина и сила духа наконец возобладали, каждый надел доспехи и занял свое место в рядах. Ксен тоже вооружился, с того дня он стал воином, потому что так было нужно.

В этот момент прибыли двое всадников: один — грек, управлявший одной из персидских провинций в те времена, когда Кир являлся владыкой Анатолии; второго звали Глус — странный тип с волосами до плеч, собранными на затылке и закрепленными золотой заколкой. Они явились к нам по поручению Ариея.

— Какое счастье, что мы вас нашли! — воскликнул Глус. — Где ж вы были?

— В погоне за персами, до поздней ночи.

— Кир мертв, — заметил второй.

Проксен хотел было ответить, но Клеарх остановил его незаметным жестом, а другим воинам взглядом приказал молчать.