В этот момент явился один из остававшихся в лагере верховных военачальников, Агасий-стимфалиец, и спросил:

— Он что-нибудь сказал?

— Heт. Ты думаешь, он в состоянии разговаривать?

— Софосу он сообщил, что все наши погибли, а полководцев захватили в плен.

Мелисса не сдержалась и воскликнула:

— Значит, полководцы живы?

Ответа девушка не получила. Лекарь закончил с раной и залил шов чистым уксусом, заставив раненого еще раз застонать от боли.

— Персы уходят! — раздался крик.

Агасий на мгновение поднял голову, потом снова обратился к лекарю:

— Сколько он проживет?

— Меч разрезал брюшные мышцы, но не задел кишечник. Возможно, парень протянет еще дня два или даже больше.

— Поддерживай в нем жизнь. Нам нужно, чтобы он смог говорить.

Лекарь вздохнул и принялся перевязывать рану.

Несчастный юноша оказался аркадийцем по имени Никарх; несмотря на невыносимую боль, он держался до последнего и впал в беспамятство, как только лекарь закончил свою работу.

— Оставайся с ним, — попросила я Мелиссу. — Скоро вернусь. — И отправилась в лагерь.

Солнце село за горизонт, темнело. Персидская армия отступила и пропала из виду. Застать наших врасплох не удалось, и враги вернулись на свои позиции: надежды преодолеть непроницаемый строй греков у них не оставалось. Воины в красных плащах в очередной раз внушили неприятелю священный ужас. Софос с отрядом конных разведчиков отправился исследовать участок долины, расположенный ближе к вражескому лагерю, и до сих пор не возвращался. Я даже подумала, что он поехал сдаваться, но тут же отбросила от себя эту мысль: ведь это он построил армию и спас жизнь Никарху-аркадийцу, по крайней мере на время.

Я стала искать Ксена, так как не видела его уже довольно давно; войдя в палатку, нашла возлюбленного там, в самых красивых доспехах из кованой бронзы, рельеф которых повторял мускулатуру грудной клетки. Меч покоился в ножнах, украшенных фигурами крылатых сфинксов, пояс представлял собой серебряную цепь, коринфский шлем венчал огненно-красный гребень, а бронзовые посеребренные поножи украшало изображение львиных голов на уровне колена. Выглядел Ксен впечатляюще, словно превратился совсем в другого человека.

— Ты пугаешь меня, — прошептала я, но вопросов задавать не стала и больше не промолвила ни слова. Просто знала: что бы я ни произнесла — его это разозлит; однако взгляд мой, вероятно, и сам по себе оказался красноречив. Случилось то, чего я боялась; больше всего меня огорчало то обстоятельство, что всего этого мы могли избежать, если бы кто-нибудь из великих воинов послушал простую девушку.

Ксен набросил на плечи серый плащ и вышел из палатки, медленно, шагом, двинувшись на середину лагеря. Я проводила его взглядом.

Зрелище удручало. Воины, обескураженные, собирались повсюду небольшими группками и переговаривались вполголоса. Некоторые сидели в стороне, низко опустив голову. Возможно, думали о своих домах, женах, детях, которых больше никогда не увидят. Откуда-то доносились грустная песня, приглушенный хор голосов, слова на северном диалекте, непонятном мне. Быть может, то пели люди Менона-фессалийца, которым не хватало своего командира в чудесном белом плаще, обладателя самого красивого и мощного голоса, светловолосого солиста.

Кто-то развел костер, иные пытались что-нибудь приготовить на ужин, но большинство словно впали в оцепенение, пораженные случившимся. Их некому стало вести вперед, враг окружал со всех сторон, парни даже не знали, где находятся, какой дорогой им возвращаться домой.