Потому-то славные и доверчивые дамы, отнюдь не воспитанницы Смольного института, в котором обучали многим наукам, в том числе и географии, купились на искренние заверения мадам Шер-Шальме. Они не сомневались, что золотистые лисы, темные соболя, серо-голубые, словно зимнее небо, белки, царственные лилейно-белые горностаи серными хвостиками, достойные украшать королевские мантии, облегчавшие карманы глав семейств, явились не менее модными чем из Парижа, а потому надо платить за них, не моргнув втридорога.

Но не слишком долго длилось дешевое счастье мадам, поскольку брат Павла, за бесценок отдавшего ей меха, вернулся из поездки в Голландию. Вот тогда-то и произошла ссора между братьями, от которой остались шрамы на лице, на груди и на пояснице Федора.

Мог ли Федор постоять за себя по-настоящему? Да, конечно, мог, и это знал Павел. Как знал он и то, что не поднимется рука старшего брата на младшего. Тем он и воспользовался, иначе разве посмел бы пойти на Федора с рогатиной? А он пошел на него, как на медведя.

Федор не рассказал отцу о той схватке в лесу. Так и отошел в мир иной их батюшка, уверенный, что без него братьям делить нечего. Он сам все поделил.

А потом Павел стал больше времени жить в Москве, близ мадам Шер-Шальме. Аппетит ее совсем разыгрался. Но утолять его стало труднее. Таких доходов, как от продажи даровых, по сути, мехов, полученных от Павла, не было, а ей хотелось.

Однажды она призвала к себе на бокал бургундского Павла и Анисима, музицировала для них так, как только она умеет это делать, — с легкостью. Она смеялась, играя ямочками на щеках и поводя нагими плечиками так, будто играла на сцене театра варьете в Париже, а не сидела в своей гостиной. Она задирала ножки в фривольном танце, словно всю свою юность провела в порту Марселя, встречая иностранные корабли с изголодавшимися матросами. Но между всеми ужимками, сальными намеками и заливистым смехом она невзначай роняла вопросы, выясняя все, что ей надо.

А когда выяснила, то взялась за дело.

Когда в толстостенной бутыли не осталось и капли бургундского — последнюю вылил себе в рот, минуя бокал, Павел, которому был обещан ею самый настоящий французский поцелуй, — они готовы были согласиться на все.

Ночь прошла как на бурных волнах, таких бурных, какие способны раскачать даже груженое судно в открытом море. То был большой шторм, такой, от которого моряки пытаются отвязаться, осеняя себя крестным знамением еще перед отплытием. Опасно.

Опасно было то, что придумала мадам Шер-Шальме, но Павлу и Анисиму было море по колено.

Наутро после той ночи, когда гости уехали, горничная подала мадам кофе в постель. Кофе она потребовала без сахара, но, как пошутила сама с собой, кое с чем вприглядку. Как говорят русские, добавила она про себя.

Засунув руку под подушку, мадам Шальме достала бумагу и, отведя подальше от глаз лист, снова прочитала ее.

Потом отпила глоток, закрыла глаза. Тихая улыбка изменила лицо — оно стало настоящим, на котором ясно виден ее истинный возраст — возраст мудрости.

Что ж, в бумаге написано все так, как надо. Как она хотела. Теперь эти сафьяновые болваны никуда от нее не денутся. Ей нравилось, как ловко она придумала прозвище. Но на самом-то деле не могла же она называть их козловыми болванами? Хотя это одно и то же. Сафьяновые сапоги все равно ведь шьют из козловой кожи.

Бумагу до поры до времени мадам решила хранить при себе, чтобы в нужный момент выложить на стол, как козырную карту. Она знала, что Павел и Анисим намерены разжиться деньгами. Знала и чьими. Вино подогревает не только чувство, но и язык. Слова соскакивают с него так быстро, как будто обжигаются.

— …Так что же, Павел Степаныч, посидели-покалякали и довольно?

Оба мужчины встали из-за стола.