— Ты про Питер и Москву? — снисходительно усмехнулся отец. — Что ж, верно. Только варварские все это места. — Он скривил полные губы. — Ты увидишь Париж. — Он вздохнул, его могучая грудь поднялась, распирая белоснежную рубаху. Федор взглянул на нее и понял, кто подарил отцу эту рубаху. Севастьяна, кто ж еще… С тех пор как умерла их матушка, Севастьяна перестала таиться. Впрочем, она и раньше не слишком утруждала себя, так, для отвода глаз. Хотя весь город знает, кем она приходится Степану Финогенову.

Но Федор ничего не имел против этой женщины. Умна, хороша собой, смела. Муж есть, но опять-таки весь город считает его недостойным такой женщины. Может, он и сам так считает, потому и запил. Они разъехались, но не развелись.

Голос отца отвлек его от мыслей об отцовской любовнице.

— Увидишь мир, тогда поймешь, почему людям хочется денег. Больших денег. Только с ними весь мир — твой. Верно, Федор?

Федор неопределенно улыбнулся и пожал плечами.

— Не говори мне, сын, что ты едешь в Париж только ради товара.

— Да нет, батюшка. Любопытное место этот Париж. Вина там достойные.

— Еще бы нет! — фыркнул отец. — Я-то думал прежде, что лучше нашего напитка, сам знаешь какого, — он хохотнул, — на свете нет ничего. А потом, когда понюхал да попробовал на вкус французские нектары, то, скажу я тебе… — Он зажмурился, вытянул губы, приложил к ним пальцы, собранные в щепотку, и поцеловал. — Да ладно, чего рассказывать словами. Сам пробовал и еще попробуешь. На сей раз мы привезем бургундское в обмен на наши меха. Хорошо идет оно в России в наши дни. Люди наконец-то распробовали, что в жизни есть хорошего.

Федор кивал, а отец продолжал говорить, причем, похоже, говорил он больше самому себе, чем сыну:

— Батюшке моему довелось на своем веку увидеть коронацию императора Павла I.

— Вот как? — подал голос Федор, будто слышал об этом впервые. Хотя на самом деле он отчетливо помнил все детали, которые сейчас снова приготовился изложить отец.

— Да. Точно так, как было. Конечно, батюшка не вошел в число тех счастливчиков, кого щедро одарили по такому случаю или наградили несказанно высокими милостями, какими награждали да осыпали близких к трону людей. — Отец вздохнул, то ли переводя дух, то ли пытаясь оценить в который раз, могло ли на самом деле произойти нечто подобное с купцом, хоть и богатым. — Он рассказывал, — продолжал отец, — что кому-то давали шесть тысяч душ да награждали «Андреем», кому-то три тысячи душ, а некоторым и того более. Словом, в тот великий день роздано было девяносто тысяч душ. — Он поднял вверх палец, предлагая сыновьям осознать огромность числа и щедрость царской власти для тех, кто близок к ней. — Никогда еще таких щедрот не было явлено, ни при ком. Конечно, — батюшка вздохнул, вероятно, сделав для себя окончательный вывод и на этот раз, как и в разы прежние, — не для нашего брата такие радости. Пока не для нашего. — Он скользнул по лицу Федора, а потом его многозначительный взгляд замер на Павле. — Но и народу кое-что перепало. — Теперь он снова посмотрел на Федора. — Был дан обед в Москве. От самых Никольских ворот через всю Лубянскую площадь стояли столы. Лежали на них жареные быки. — Он втянул носом воздух, будто надеясь уловить ароматный волнующий запах жирного жареного мяса. — По улице Мясницкой до самых Красных ворот тоже тянулись столы. А между ними хлестали как ненормальные фонтаны с красным и белым виноградным вином. — В этом месте рассказа отец умолк, держа паузу и тем самым предлагая сыновьям оценить удачу купцов, чьи вина были залиты в эти фонтаны.