Но не только боль, холод, отвратительные больничные запахи были мучительны. Хуже всего было ощущение собственной беспомощности и одиночества.

Он лежал в каком-то ящике, как рыба в аквариуме, и никого не было, кто бы мог подойти, взять на руки, приласкать и пожалеть. Мимо ходили люди в белом, и поначалу малыш плакал, чтобы привлечь внимание, но лица были закрыты масками, эти люди умели причинять только боль.

Хотелось исчезнуть из этого мира любой ценой. И вот окружающее словно гаснет, расплывается перед глазами… Дальше картины стали меняться быстро, как в калейдоскопе.

Сначала появилось яркое синее небо. Под ним простирались невысокие зеленые холмы. Ни одного человека не было видно вокруг, весь пейзаж дышал миром и покоем. С высоты птичьего полета все казалось таким маленьким-маленьким, словно игрушечным, а Вася как будто плыл по небу вместе с облаками, и душа его была легка и свободна.

Вдали показался монастырь. Вот он все ближе и ближе, так что видны толстые высокие стены, башни, узкие окна-бойницы… И колокольный звон раздается вокруг, плывет над землей. Все здесь кажется таким привычным, узнаваемым и милым сердцу, что Вася почувствовал себя так, будто наконец попал домой после долгой и трудной дороги.

Череда монахов в одинаковых черных одеждах с капюшонами, подпоясанных веревками, в грубых сандалиях, идет по узкой дорожке к храму, собираясь на молитву, дабы вознести хвалу Господу.

Вася шел среди них.

Каким-то образом он точно знал, что его зовут Иоганном, он вырос в монастыре, изучал богословие, был умен и талантлив, так что святые отцы прочили ему блестящее будущее. При таком усердии молодой человек со временем мог бы стать настоятелем монастыря, а там, глядишь, епископом или даже кардиналом…

Один из послушников оборачивается. Капюшон падает с головы, в свете заходящего солнца его волосы отливают золотом, на лице лежит теплый отсвет, как у святого отрока на старинной фреске. В этот миг послушник был так прекрасен, что сердце Иоганна больно сжалось от любви и печали. Хотелось окликнуть его, сказать что-нибудь хорошее, но имя Михаэля (так звали юношу) он не отваживался произнести вслух. Монаху — человеку, отрекшемуся от земной жизни во имя царствия небесного, недоступны плотские радости, но разве сам Господь не повелел всем любить друг друга?

В следующий миг Иоганн увидел себя в храме стоящим на молитве.

Высокие стрельчатые своды уходят вверх, солнце играет в разноцветных стеклянных витражах, чуть колеблется пламя свечей, хор поет ангельскими голосами, и орган вторит ему… Кажется, что сердце улетает прямо к небу. Иоганн чувствует, как на глазах выступают слезы умиления. Если где-то есть настоящая радость, мир и покой, то только здесь!

Это видение хотелось удержать подольше, но и оно скоро исчезло. На этот раз картина была куда более мрачной… Иоганн видел темноватое помещение с низкими сводами, выложенное из серого камня. Пахло сыростью, плесенью и еще чем-то отвратительным.

Вася сразу догадался, что это тюрьма, но здесь он не был заключенным, напротив — лицом, облеченным властью, призванным карать и миловать!

Он снова был монахом Иоганном, но теперь казался гораздо старше, значительнее что ли… Сидя в кресле с высокой резной спинкой, он перебирал четки и шептал молитву.

За столом, заваленным бумагами, расположились еще какие-то люди в богатых одеждах из тонкого сукна и бархата (особенно запомнился важный седоволосый господин с толстой золотой цепью на шее), а рядом за маленьким столиком примостился писец.