Около ста восьмидесяти тысяч канадцев вызвались стать колонистами, но этого оказалось мало. Для обустройства планеты и создания на ней стабильного общества, способного впоследствии безболезненно принимать по несколько миллионов переселенцев в год, требовалось как минимум полтора-два миллиона человек, готовых снести все тяготы и неустроенность переходного периода.

    После затяжных и бурных дебатов канадский парламент решил привлечь к освоению Дамограна не латиноамериканцев, африканцев или азиатов, как это делали США, Великобритания, Франция и Германия, а граждан стран Восточной Европы и России, которые были ближе им и культурно, и этнически - ведь в жилах канадцев текло немало славянской крови. В то время как на Западе ощущалась хроническая нехватка первопроходцев, на востоке европейского континента количество желающих поискать счастья за пределами Земли значительно превосходило колонизационные возможности стран региона. Вместе с тем Уровень жизни восточных европейцев был достаточно высок, чтобы их могли привлечь те кабальные условия, на которые с радостью соглашались выходцы из стран третьего мира. Поэтому в ответ на весьма заманчивое предложение канадского правительства отозвалось свыше десяти миллионов добровольцев; из их числа были отобраны три с половиной миллиона и в течение двух лет доставлены на нашу планету.

    Обещанного всплеска рождаемости в Канаде так и не случилось, зато произошел демографический взрыв на Дамогране. Численность его населения стала стремительно возрастать, и через сто лет, к моменту провозглашения Республики, достигла семидесяти миллионов человек. Прирост происходил при незначительной миграции извне, в основном за счет потомков первопоселенцев, свыше восьмидесяти процентов которых были представителями разных славянских народов. В течение XXIV - XXV веков все этнические группы на планете основательно перемешались, образовав единую нацию, и только потомки англоговорящих канадцев, составляющие примерно шесть процентов от общей численности населения Дамограна, отчасти сохранили свою языковую и культурную идентичность. Кстати, сам я по материнской линии англофон, но говорю по-английски с сильным акцентом, что всегда было предметом нареканий со стороны матушки и ее родни.

    От Нью-Монреаля, где я жил, до Нью-Ванкувера было сорок минут лета на флайере. Дорогой я успел сделать несколько звонков, в частности к заместителю городского прокурора Богдановичу, который сообщил мне, что полиция еще два месяца назад сняла печати с кабинета покойного доктора Довганя, но, по имеющимся у них сведениям, его еще никто не занял, а за разрешением на осмотр следует обращаться к администрации медцентра. Получив такое исчерпывающее разъяснение, я уже при подлете к Ванкуверу связался с администрацией и сделал соответствующий запрос. Никаких возражений не последовало, и, когда я посадил флайер на крышу Городского медицинского центра, меня уже встречал молодой человек лет двадцати трех, в форме офицера ведомственной охраны. Убедившись, что я тот самый адвокат, которого он ждал, парень пригласил меня следовать за ним.

    Когда мы спускались в лифте, я, внимательнее присмотревшись к нему, вспомнил, что видел его снимок в деле Алены Габровой.

    -  Если не ошибаюсь, - произнес я, - вы Владимир Торн-Смит.

    -  Не ошибаетесь, - ответил он. - А что?

    -  Боюсь, ваше начальство совершило ошибку. К вашему сведению, я защищаю барышню Габрову. Торн-Смит небрежно пожал плечами:

    -  Я знаю.