У меня снова, как уже не раз за последние дни, появилось ощущение, что я попал в чужую компанию, где свои страсти, понять которые постороннему не дано. И страсти эти такого накала, что в холле словно начало пованивать серой из преисподней.

Мюйр поднял кейс и обернулся ко мне:

– Куда прикажете?

– Прошу. – Я открыл дверь гостиной.

– Знакомый номер, – заметил Мюйр, осматриваясь. – Добрый день, молодые люди, – поздоровался он с Артистом и Мухой. – Тоже охрана?

– Да, – подтвердил я.

– Неплохо, – оценил он. – Такой охраны не было даже у меня. Гостиная. Она стала еще роскошней. Бар. Уместно. Раньше бара не было. Там – кабинет. Там – спальни. А там – музыкальный салон. Когда‑то в нем стоял рояль «Бехштейн». А сейчас?

– Стоит и сейчас.

– На нем однажды играл сам Ван Клиберн. Правда, я слушал его, так сказать, по трансляции. Вы понимаете, надеюсь, что я этим хочу сказать?

– Понимаю, – кивнул я.

– Но все равно это было впечатляюще. Да, знаменитый номер. Мы называли его министерским. Он был предназначен для первых лиц: союзные министры, первые секретари обкомов. Пожив в этом номере, многие переставали быть первыми. И даже вторыми. Поразительно, как действовала на людей роскошь. Сейчас, конечно, этим не удивишь никого. Но всего лет двадцать назад... Какие разговоры велись здесь! Какие мысли высказывались! А какие трансляции передавались из спален? Наши операторы дрочили, как сумасшедшие. Сколько молодой эстонской спермы было выброшено на ветер! Совсем впустую. Если бы она пошла в дело, эстонцев было бы сейчас намного больше. Я даже приказал убрать из операторской мужчин, заменить их девушками. И что бы вы думали? Они тоже стали дрочить. Даже самые целомудренные. Ах, молодость, молодость!

До меня не сразу дошел смысл его слов. А когда дошел, я прибалдел. Муха с Артистом тоже. И Рита Лоо. Черные снеговые тучи нависли над ржаным полем, надвинулась зима с ее безысходностью. И тоска, тоска. Смерти бы, смерти. Смертушки.

Мюйр оглядел нас и сделал вид, что спохватился:

– Я сказал что‑то не то? Ах да, я сказал «дрочить». Мне следовало сказать «мастурбировать». Прошу извинить. Где же господин Ребане?

Муха повернулся к двери кабинета и гаркнул:

– Фитиль! К тебе! Какая‑то старая гнида!

На пороге кабинета появился Томас. Он был в темно‑синем, с искрой, костюме, весь причесанный и отглаженный, кроме морды лица.

– Старая гнида? – переспросил он. – Как может так быть? Гнида не может быть старой. Если гнида старая, то это не гнида. Это уже вошка.

– Вошь, – поправил Мюйр. – В русском языке нет слова «вошка». Есть «вошь».

– Вошь, – повторил Томас. – Понимаю. Но вы не правы. В русском языке есть такое слово. «Мандавошка». Вы ко мне? Пожалуйста, заходите.

Мюйр прошествовал в кабинет. Он оставался невозмутимым. Абсолютно невозмутимым. И даже по‑прежнему благодушно‑доброжелательным. Только вот глаза. Если гнида может быть старой и у нее есть глаза, то такими они и были.

Рита Лоо отбросила назад копну волос и решительно двинулась вслед за Мюйром. Артист придержал ее за плечо, негромко спросил:

– Кто это?

– Самый большой мерзавец в Эстонии.

– Это мы уже поняли. Кто он?

– Генерал‑майор КГБ. Бывший. Пятое управление. Говорит вам это что‑нибудь?

– Да, – сказал Артист. – Диссиденты.

– Не начинайте разговор без меня, – попросил я Риту и знаком показал Мухе на выход.