– Сиди и молчи, – вывела его из игры червонная дама. – При обыске они обнаружили у моего мужа пятьдесят тысяч долларов, – объяснила она мне. Не потому, что хотела объяснить, а потому, что ей нужно было выговориться и она почему‑то решила, что я самый подходящий для этого адресат. – А сказали, что должно быть двести. По агентурным данным. Двести тысяч долларов! У Александра! Да он и десятки никогда в руках не держал! У нас в доме иногда куска хлеба не было! Они допытывались, куда он дел остальные сто пятьдесят тысяч. Пропил. Финансировал подрывную деятельность. Я была совсем девчонкой, ничего не понимала. Но чудовищность этой нелепицы понимала даже я!

– Мы не настаивали на этом обвинении, – заметил Мюйр. – Ваш муж получил только то, что заслужил по закону. И провел в лагере всего три года. Другим в те времена давали и по пять, и по семь плюс пять. «Семь плюс пять» – это была такая формула, – объяснил он мне. – Семь лет исправительно‑трудовых лагерей и пять лет ссылки.

– Я очень хотела бы, господин Мюйр, чтобы вы сами провели в лагере хотя бы год!

Червонная дама вела свою партию активно, но в самой этой активности таился проигрыш. Она не оставляла себе резервов. А король пик оставлял. И он лишь усмехнулся, услышав ее пожелание, идущее от самого сердца. Снисходительно переспросил:

– Год? Всего год? В наших‑то лагерях? Дитя мое, я провел в заключении пять лет восемь месяцев и двенадцать дней. С марта сорок восьмого года. Из них год во внутренней тюрьме Лубянки, год в Лефортово и восемь месяцев в камере смертников во Владимирской тюрьме. А последние три года в «Норильлаге». И только в апреле пятьдесят четвертого года был освобожден и реабилитирован.

– Странно, что это ничему вас не научило! – бросила Рита.

Лицо у него окаменело, помертвели глаза.

– О нет, Рита Лоо, – возразил он. – Эти годы научили меня всему.

Твою мать. Восемь месяцев в камере смертников – это круто. Внутренняя тюрьма Лубянки и Лефортово – тоже неслабо. А «Норильлаг»?

Мюйр не стал объяснять, чему научили его эти годы. Он молчал. И это было очень красноречивое объяснение.

– И в чем парадокс? – снова заговорил он. – В том, что меня обвиняли в буржуазном национализме. Как и вашего мужа, Рита Лоо. Каково? Настоящая причина была, конечно, в другом. О ней я узнал много позже. Вы даже представить себе не можете, какие узлы закручивала в те годы жизнь. Я сидел из‑за того, что слишком много знал... Никогда не угадаете. Нет, никогда. Я слишком много знал о вашем дедушке, Томас Ребане. Да, об Альфонсе Ребане. И не знал, что об этом нужно молчать.

Последнюю фразу он адресовал мне, и я невольно почувствовал, что становлюсь центром всего разговора, хотя на эту роль совершенно не претендовал.

– Это неправильно, – решительно заявил Томас. – Я не согласен. Так не принимают гостей. Это невежливо. Не выпьете ли чего‑нибудь, господин Мюйр?

– Пожалуй, – согласился пиковый король. – Капельку «Мартеля». Я видел в вашем баре «Мартель».

– Рита Лоо, капельку «Мартеля» для господина Мюйра, – распорядился Томас. – И для меня. – Он немного подумал и уточнил: – Две капельки.

– Я тебе не прислуга, – отрезала Рита.

– Она мне не прислуга, – сообщил Томас Мюйру. – Она мне пресс‑секретарь.