– Будьте вы прокляты, Матти Мюйр! – сделала свой последний ход червонная дама. – Будьте вы прокляты с вашими долларами и с вашими гнусными комбинациями! Я думала, что забыла о вас. Зачем вы снова лезете в мою жизнь? Кто вас звал? Когда же вы наконец сдохнете, старый паук?!

Король пик постоял у окна, сложив за спиной руки и покачиваясь на носках. Потом живо обернулся и кончиком мизинца пригладил усы.

– Паук, – весело повторил он. – Паук. По‑моему, меня повысили в звании. Паук – это же выше, чем гнида. Не так ли? – И тут же его лицо вновь стало мертвым, холодным. – А теперь я отвечу на ваш вопрос. Ваша жизнь, милочка, интересует меня не больше, чем жизнь тех голубей за окном, какими так любит лакомиться мой кот Карл Вольдемар Пятый. А вот жизнь вашего жениха очень интересует. Вы сделали хороший выбор. Верней, его сделали за вас, но это неважно. Вы даже не представляете, насколько хороший. Вы это поймете. Чуть позже.

Он извлек из жилетного кармана плоские золотые часы, открыл крышку и взглянул на циферблат. Заметил:

– Странно. Мне казалось, что путь отсюда до бара в гостиной не такой уж и длинный.

Я тоже посмотрел на часы. Разговор продолжался уже тридцать минут, но запала у этого старого паука не убывало. Похоже, козырной мастью у нас сейчас были пики.

– Знаете ли вы, юноша, что сообщает человеку энергию жизни? – словно угадав мои мысли, спросил Мюйр, защелкивая часы и пряча их в жилетный карман. – Считается, любовь. Нет. Любовь с годами тускнеет, становится привычкой. Но только одно чувство никогда не утрачивает своей силы и остроты. Ненависть!

На этой оптимистической ноте в кабинет и вернулся Томас Ребане.

На длинном пути от бара в гостиной до кабинета Томас явно успел пропустить две капельки «Мартеля». Скорее всего, из горла. Это практично. Чтобы лишний раз не пачкать хрусталь. Он торжественно водрузил поднос с объемистой квадратной бутылкой и пузатыми бокалами на журнальный стол, плеснул по капельке Мюйру и мне с Ритой Лоо, чуть больше себе и гостеприимно предложил:

– Ваш «Мартель», господин Мюйр. Присядьте. А то вы все ходите. Так можно устать. Хороший коньяк лучше пить сидя. Стоя пьют только на троих. Чтобы быстро. А мы никуда не спешим.

После этого он расположился на диване, деликатно уступая свободное кресло гостю. Но Мюйр не сразу последовал приглашению. Он взял бокал обеими руками, снизу, поднес к лицу и принюхался. Одобрительно кивнув, предложил:

– За вас, сын мой.

– Ваше здоровье, господин Мюйр, – ответил Томас, несколько озадаченный таким обращением. Но все же выпил. Потому что не выпить было невежливо. Потом закурил и приготовился слушать.

Мюйр тоже сделал глоток, оценил:

– Недурно.

И только после этого опустился в кресло.

– Вы удивлены, что я так вас назвал? – спросил он. – Для этого есть причина. Дело в том, Томас Ребане, что я некоторым образом ваш отец.

От неожиданности Томас поперхнулся сигаретным дымом.

– Нет! – завопил он. – Нет и еще раз нет! С меня хватит деда! Да вы что, издеваетесь? Дед – эсэсовец, а отец – кагэбэшник? Меня же разорвет на две части! Если вы так шутите, господин Мюйр, то я прошу вас так не шутить!

– Успокойтесь, успокойтесь, дорогой Томас. Мои слова не следует понимать буквально. Я имел в виду, что вы – мое порождение. Это я вызвал вас к жизни. – Мюйр повернулся ко мне: – Это случилось в ту самую ночь в котельной.