– Тогда поехали. Можете, конечно, остаться, съезжу один. Спускайтесь в ресторан, закажите ужин, потанцуйте с девушками. Часа через полтора я к вам присоединюсь.

Муха выразил бурное согласие и даже брякнул:

– Девушки – это моя страсть!

Но я заявил, что профессиональная добросовестность не позволяет нам принять это великодушное предложение Томаса. А Мухе объяснил по‑нашенски, по‑охранниковски:

– Куда он на... поедет один с такого бодуна и с такими бабками!

Разыграв для невидимых слушателей эту небольшую радиопьесу, психологическую убедительность которой должна была придать, как мы надеялись, приправа из незатейливого матерка, мы покинули номер.

Ситуация в целом была понятной. Еще до появления охранников Краба Муха вывел меня в черную ванную и под журчанье струй рассказал о разговоре Томаса с президентом компании «Foodline‑Balt» господином Анвельтом. Было ясно, что после этого разговора Краб встретился с Янсеном и тот посоветовал ему согласиться на требование Томаса, которое самому Крабу казалось неслыханным беспределом и грабежом среди бела дня.

Или убедил.

Или приказал.

В любом случае просматривалась заинтересованность Янсена в том, чтобы Томас получил купчие навязанного ему национал‑патриотами деда, странно‑зловещая фигура которого неотступно преследовала нас в Эстонии, как тень отца Гамлета.

Желание Томаса наложить лапу на наследство деда‑эсэсовца тоже было по‑человечески понятным. Хотя, на мой взгляд, глупым и даже опасным. Было совершенно ясно, что его и близко не подпустят к этим миллионам. Лапу на них скорее всего наложат сами национал‑патриоты. Но хозяин – барин.

Гораздо больше меня заинтересовало упоминание Мухи о том, что Рита Лоо унесла с собой ксерокопию завещания Альфонса Ребане и была очень озабочена, когда не сразу ее нашла. Это проясняло намеки Мюйра о неслучайности ее появления возле Томаса. Правда, что она намерена сделать с этой ксерокопией, было совершенно неясно.

Из гостиницы мы вышли по служебному ходу. «Линкольн» стоял среди мусорных баков под ярким дуговым фонарем и выглядел, как аристократ в белом смокинге, которого в поисках острых ощущений занесло в трущобы. Водила был так возмущен моим приказом поставить машину здесь, что даже не вышел открыть Томасу дверь. Он напрягся, готовый дать мне гневную отповедь, если я возникну, но у меня и в мыслях не было возникать.

Едва мы отъехали, в кармане Мухи запиликал мобильник. Он молча послушал, сказал: «Все понял». Потом – мне:

– Звонил Артист. К Мюйру приехал Янсен. Говорят по‑эстонски. Разговор эмоциональный. Заметил?

Я кивнул. Вопрос Мухи и мой кивок относился не к звонку Артиста, а к небольшой серой «тойоте», которая включила подфарники и тронулась с места, когда наш лимузин проплыл мимо нее.

«Линкольн» обогнул площадь, на которую фасадом выходила гостиница «Виру», и свернул на Пярнуское шоссе. Это шоссе, как просветил нас Томас, начиналось от площади Виру, пересекало площадь Выйду и заканчивалось в городе Пярну, основанном в 1251 году и некогда входившем в союз ганзейских городов. «Тойота» отстала метров на сто. Но тут мое внимание отвлек от «тойоты» черный пятидверный джип «мицубиси‑монтеро‑спорт», который повторил наш маневр по площади Виру и пристроился сзади. Тонированные стекла и ближний свет его фар мешали мне рассмотреть, сколько в нем пассажиров.

А вот это было уже непонятным. Открылся сезон охоты? За нами? Вряд ли. За Томасом? Очень сомнительно. За его бабками? Тогда это люди Краба.

Томас повернулся к нам с переднего сиденья и сообщил:

– "Линкольн" мы сейчас отпустим. Туда, куда мне надо, на таких тачках не ездят. Поедем на моей «двушке», она стоит возле моего...

Он замолчал и уставился в заднее стекло.