Он замолчал и уставился в заднее стекло.

– Не понимаю, – сказал он. – Там ваш, что ли?

– Где? – спросил я. – В джипе?

– Нет. В серой «тойоте». Идет за джипом.

– С чего ты взял, что там наш? – удивился Муха.

– Он едет с подфарниками, – объяснил Томас. – В Таллине ездят с ближним светом. Во всей Европе ездят с ближним светом. С подфарниками ездят только в России.

– Твою мать, – сказал Муха.

Он усунулся в угол лимузина, вытащил мобильник и набрал номер. Негромко – так, чтобы не услышал Томас, – проговорил:

– Ближний свет, жопа. Ты не в Москве.

Фары «тойоты» вспыхнули.

Муха спрятал мобильник.

– Нет, не наш, – сказал он.

Был только один человек, которого Муха мог назвать ласковым словом «жопа». Этим человеком был рядовой запаса, в прошлом старший лейтенант спецназа, а ныне совладелец детективно‑охранного агентства «МХ плюс» Дмитрий Хохлов по прозвищу Боцман.

Я знал, что он обнаружится. Вот он и обнаружился.

Но расслабляться не следовало. В джипе уж точно сидели не наши. А в нем могло быть и пять человек. И даже семь. Поэтому я потянулся вперед и сказал Томасу на ухо:

– К дому не подъезжай. Тачку не отпускай, пусть ждет.

– Почему? – спросил он.

– Потому, – объяснил я.

– Понятно, – сказал он.

Пярнуское шоссе, как и предсказывал Томас, влилось в площадь Выйду. Томас велел водителю тормознуть возле какой‑то арки. Джип «мицубиси» проехал вперед и остановился у мебельного магазина. Из него вышли двое и стали рассматривать витрину с кухонными гарнитурами. Водитель и остальные пассажиры остались в тачке. Кухни их не интересовали.

«Тойота» остановилась сзади и сразу выключила свет, растворилась среди голых мокрых деревьев и припаркованных к тротуару машин, крыши которых поблескивали под уличными фонарями в мелком моросящем дожде.

Мы высадились. Томас приказал водителю ждать, ввел нас в арку, потом в другую. Мы оказались в темном дворе. Это был тот самый двор, где во время погони мы сменили «мазератти» Артиста на «двушку» Томаса. Его пикапчик и сейчас стоял на прежнем месте под тентом. Томас отдал мне ключи и распорядился:

– Заводите. Тент суньте в багажник. Потом выезжайте туда, в переулок, – показал он в дальнюю часть двора. – Там ждите. Я сейчас. Здесь моя студия, я быстро.

Но это поручение я передоверил Мухе, а сам вслед за Томасом вошел в подъезд. Как‑то не хотелось мне оставлять его без присмотра с полиэтиленовым пакетом в руке, в котором лежали пятьдесят тысяч баксов. А подъезды и лифты в наше время – не самое безопасное место.

Но мои опасения оказались напрасными. В подъезде приятно удивила чистота и даже какая‑то уютность. Лифт тоже был чистенький, кнопки не сожжены и не расковыряны.

Квартира Томаса, которую он называл своей студией, являла собой резкий контраст этому небогатому, но заботливо обихоженному дому. И не модернистскими картинами на стенах и по углам, а неряшливостью, беспорядком – не случайным, какой бывает при поспешном отъезде хозяев, а постоянным, привычным. Ни в просторной комнате, ни в кухне не было ни пустых бутылок, ни переполненных окурками пепельниц, но все равно создавалось впечатление, что из этой квартиры только что вывалилась шумная компания и скоро сюда вернется.

В углу студии стоял мольберт с укрепленным на нем большим холстом. На нем было что‑то изображено, но что – я не понял. Если бы я увидел этот холст не на мольберте, а валяющимся на помойке, я решил бы, что об него просто вытирали кисти, а потом выбросили.