– Вот подлюка! – сказал Муха.

– Генерал, вы играете не по правилам, – обратился я к Кейту.

Он даже не счел нужным взглянуть в мою сторону. Зато ответил внук национального героя Эстонии:

– А генералы никогда по правилам не играют. Они их меняют по ходу дела. Как выгодней. Поэтому из военных не получилось ни одного выдающегося шахматиста. Там не сходишь конем через всю доску. А хочется.

– Томас Ребане! – осадил его национал‑патриот. – Вам не к лицу высказывать такие замечания в адрес эстонских воинов!

– А я‑то при чем? – удивился Томас. – Они сами обосрались.

Шутки шутками, а положение у Артиста было аховое. Вернуться на этот берег с «языком» ему не дадут. Так что в его положении я плюнул бы на «языка», будь он даже и штандартенфюрер СС, выпотрошил бы его на месте, прикончил и уходил задами. Впрочем, в данном конкретном случае потрошить и приканчивать не было необходимости.

Некоторое время я был уверен, что Артист так и сделал, но неожиданно с того берега донесся рык танкового дизеля. Один из «тигров» окутался черным дымом, выполз из капонира, волоча за собой маскировочную сеть, и начал медленно спускаться по крутому откосу. На него полезли эсэсовцы, замолотили «шмайссерами» по броне. «Тигр» остановился и крутанул башней, сметая стволом с брони отважных легионеров. Потом вновь взревел дизелем и ринулся вниз, набирая скорость. Воды речушки раздались под его пятидесятитонной махиной.

«Тигр» взлетел на низинный берег и замер в угрожающей близости от трибуны: мощный, свирепый, в клубах пара и черном чаду солярки, с длинной 88‑миллиметровой пушкой, с фашистской свастикой на квадратной башне, с мокрой маскировочной сетью, которая висела на нем, как невод. Он был похож на злобное чудовище, вы‑рвавшееся из темных глубин истории.

Двигатель заглох. С лязгом открылся люк. Из него появилась сначала немецкая каска, потом шинель с погонами роттенфюрера, а затем и сам Артист в полной эсэсовской форме. Он спрыгнул на землю, вынул из кармана шинели красноармейскую пилотку, выжал ее, старательно расправил и надел вместо каски. Потом поднялся на трибуну, вскинул к пилотке руку и отрапортовал обалдевшему режиссеру Кыпсу:

– Товарищ генерал, ваше приказание выполнено. «Язык» взят.

Кыпс вспомнил, вероятно, обещание Артиста разобраться с ним, юркнул за спину генерал‑лейтенанта Кейта и оттуда спросил:

– Где же «язык»? Где он?

– А там, в танке. Пусть его вытащат, а то мне надоело с ним валандаться. Он не тяжелый, но больно уж длинный. Неудобный для транспортировки.

К «тигру» кинулись капитан Медлер с помрежем и через несколько минут извлекли на свет божий высокого худого человека в мундире офицера СС. Руки его, будто вытянутые по швам, были примотаны к телу шнуром, а во рту торчал кляп из его собственной форменной фуражки. При этом создавалось впечатление, что он пытался съесть фуражку, но высокая тулья и лакированный козырек в рот не пролезли и теперь торчали наружу вместе с фашист‑ской кокардой.

– Командир 20‑й Эстонской дивизии СС штандартенфюрер СС Альфонс Ребане, – представил его Артист и обернулся к «языку». – Извини, старина. Сам понимаешь, импровизация. Надеюсь, я не очень тебя помял?

Он финкой разрезал шнур, вытащил изо рта «языка» фуражку и нахлобучил ее на голову актера. Потом обратился к Кыпсу:

– Как тебе такой финал битвы на Векше? А вам, генерал? «Эсты, эсты!» Говно на палочке ваши «эсты»!

Мужественное лицо генерал‑лейтенанта Кейта побагровело. По‑моему, замечание Артиста ему не понравилось.