Артист сразу повеселел.

– Муха, гони вкруговую, – приказал он. – К понтонному мостику. А там разберемся.

Мы с Томасом выгрузились из уазика и потащились к стогу, возле которого была спрятана «мазератти». Пока я очищал тачку от маскировки, Томас переоделся в свой элегантный серый сюртук и спохватился:

– А плащ? Я забыл плащ!

– Какие проблемы? Сходи и возьми, – предложил я.

– Это ты так шутишь, да? – спросил он.

Я не ответил. Он уселся на переднее сиденье. Я завел машину, вывел ее на асфальтовую дорогу и поставил так, чтобы сразу увидеть Артиста и Муху, если они собьются с пути и появятся впереди или сзади нас.

Томас с робкой надеждой спросил:

– У вас выпить ничего нет?

– Ну ты даешь! – восхитился я. – Сейчас только об этом и думать!

– А ты бы о чем думал, если бы тебя продержали две недели на минеральной воде «Нарзан»?

Он надолго задумался, а потом задал вопрос, который, судя по всему, уже давно вертелся у него на языке:

– Вы кто, ребята?

– А ты? – вопросом на вопрос ответил я. – Кто ты? Если ты внук национального героя, почему тебя держат на «губе»?

– Они называют это – под домашним арестом, – объяснил Томас. – В Таллине я сидел дома. С охранником. А сейчас должен быть на съемках. Не возить же меня каждый день из Таллина. Вот и пристроили на «губу». С гарантией, что не свалю.

– Почему ты хочешь свалить? Почему они тебя не отпускают?

– Я им нужен.

– Зачем?

– Не знаю. Это все – раскрутка. Понимаешь? И фильм – раскрутка. И презентация. И я на презентации. Они раскручивают.

– Тебя?

– Нет. Альфонса Ребане.

– Твоего деда, – уточнил я.

– Да никакой он мне не дед! Его и близко не было в нашей семье! Он просто однофамилец. Ребане, если по‑русски, – это Лисицын. И больше ничего общего у меня с ним нет. В этом‑то все и дело!

– Точно?

– Еще бы не точно!

– Так, – сказал я. – Это кино, похоже, поинтересней того, что мы видели. Ты все расскажешь. Но не сейчас. Сначала дождемся ребят.

Прошел час. Их не было.

Час двадцать. Их не было.

Час сорок. Никого.

Я сидел в анатомическом водительском кресле «мазератти», облегающем спину и задницу, как обьятия любимой жены, но ерзал, как на иголках. Вопрос был только один: что произойдет раньше – в лагере поднимут тревогу или они вернутся.

Мой внутренний голос возмущенно молчал. Обиделся, что я к нему не прислушался.

Темнота сгустилась так, как бывает только перед началом рассвета. С того места, где стояла наша тачка, были видны отсветы яркого лагерного освещения, а дальше справа – тусклая цепочка огней над укрепрайоном Эстонской дивизии СС.

И вдруг я заметил, что эти огни погасли. Были – и нет. Я даже сначала подумал, что мне показалось. Всмотрелся – не показалось. Ни единого огонька.

Что бы это могло значить?

4.10. Начало рассветать. Ребят не было. У меня в душе появилось тяжелое предчувствие беды.

4.30.

– Вон они! – вдруг сказал Томас.

– Где?

– Да не впереди – сзади!

Я врубил заднюю скорость. Через две минуты Артист и Муха ввалились в машину, Артист хрипло выдохнул:

– Все в порядке. Гони!

– А где уазик?

Он неопределенно махнул рукой:

– Там бросили. Вместе со всеми «калашами». Гони, Серега, гони!

Я не заставил себя упрашивать.