Старое правило: сделав ошибку, не торопись ее исправлять, чтобы впопыхах не наделать новых.

Повинуясь знаку, поданному автоматным стволом одним из полицейских с сержантскими погонами, Артист съехал на обочину, опустил стекло и дружелюбно поинтересовался:

– Доброе утро, командир! Какие проблемы?

При виде эсэсовского роттенфюрера в красноармейской пилотке сержант слегка прибалдел, но бдительности не утратил.

– Документы! – потребовал он, подойдя к водитель‑ской двери левым боком – так, что ствол «калаша» оставался направленным на Артиста. Остальные трое рассредоточились и довольно грамотно страховали товарища.

Сержант внимательно просмотрел паспорт и права Артиста, заглянул в салон:

– Кто ваши пассажиры?

– Друзья, командир.

– Прошу всех выйти из машины.

Все‑таки Европа – это Европа. Наш ОМОН уже выбросил бы нас на асфальт, да еще и прошелся бы по ребрам ботинками – так, для профилактики и утверждения собственного достоинства.

Мы вышли. Лишь Томас замешкался. Он поспешно извлек из пакета бутылку водки и приложился к ней, верно рассудив, что потом этой возможности может и не быть. А хотелось еще немного побыть свободным.

Нам приказали встать лицом к машине и положить руки на крышу, сноровисто обыскали и разрешили опустить руки.

Сержант снова заглянул в салон.

– Выходите! – приказал он.

– Иду, иду! – отозвался Томас.

Согнувшись в три погибели, он вылез из низкой машины, распрямился во весь свой рост, одернул сюртук и расправил смятую гвоздику в петлице. После чего поднял руки, широко улыбнулся и что‑то приветливо сказал по‑эстонски. Но вместо того чтобы поставить Томаса к машине и обыскать, все четверо полицейских уставились на него, а у одного, самого молодого, даже рот открылся.

Томас снова улыбнулся и что‑то сказал по‑эстонски, подкрепляя жестом свои слова: «Я к вашим услугам, господа». В этом роде.

Полицейские опустили автоматы, а сержант почтительно задал какой‑то вопрос. В его мягкой речи я уловил лишь одно слово: «Ребане».

– Совершенно верно, я Томас Ребане, – ответил Томас. Чтобы понять смысл его слов, не требовалось знания эстонского языка.

А тут и вовсе началось что‑то непонятное. Трое полицейских вытянулись по стойке «смирно», а сержант вскинул руку к козырьку форменной фуражки и отрапортовал – надо полагать, представился. Потом произнес недлинную речь. Томас выслушал ее с благосклонным вниманием и протянул сержанту руку. Тот почтительно пожал ее и отступил в сторону, давая возможность остальным полицей‑ским совершить торжественный обряд рукопожатия. После чего все четверо вновь вытянулись по стойке «смирно», отдали честь, а сержант поднял над плечом кулак и негромко, но со значением произнес два слова. И убей меня Бог, если слова эти были не «Зиг хайль!»

Томас в ответ тоже поднял кулак к плечу и так же негромко, со значением повторил:

– Зиг хайль!

Сержант вернул Артисту документы:

– Прошу извинить за беспокойство. Счастливого пути, господа!

Полицейские машины разъехались, освобождая дорогу. Артист посмотрел в зеркало заднего вида и сказал:

– Не понял.

– Твоя машина может ехать быстро? – спросил Томас. – Так пусть она едет очень быстро.

«Мазератти» с места набирала сто километров за четыре секунды, а с ходу она выскочила за те же секунды на скорость под двести.

– А теперь не так быстро, – распорядился Томас. – Следующий пост – через тридцать километров. А слева – поворот к старому кирпичному заводу. Вот он. Заворачивай!

Машина съехала с асфальта на проселок и тут же завязла в песке.