– Погодите, – сказал я. – Как может исчезнуть внук национального героя Эстонии? Его даже сейчас, после единственной телепередачи, узнают дорожные полицейские! Да его хватятся все национал‑патриоты!

– Это мне нравится, – оживился Томас. – Значит, я могу диктовать им свои условия? Так, да? Раз я не могу незаметно исчезнуть?

– Не обольщайся, – сказал Артист. – У тебя роль не второго плана, а первого. Если не главная, то одна из главных. Но от этого тебе не легче. Исчезнешь с помпой. Это тебя больше устраивает?

– С помпой? – переспросил Томас. – С какой помпой?

– Цитирую завтрашние газеты: «Новая провокация русских экстремистов. Злодейски убит внук национального героя Эстонии. Гнев и возмущение кипят в сердце каждого патриота. Требуем установить на центральной площади Таллина памятник отважному эстонскому воину Альфонсу Ребане и его внуку». Нравится перспектива?

– Нет, – подумав, ответил Томас. – Эта перспектива мне не нравится. Возьмите меня с собой в Россию. Мне здесь нельзя оставаться.

– Даешь! – усмехнулся Муха. – Как мы можем взять тебя с собой? Провезти через границу в багажнике?

– Я скажу как. Я знаю. Я им сейчас нужен, правильно? – заторопился Томас. – Они даже запретили стрелять при задержании. Так? Я им нужен живым. Все очень просто. Вы объявляете меня заложником и прорываетесь через границу. Говорите: если не пропустят, вы меня убьете. И они пропустят. А в России мне дадут политическое убежище.

– С какой стати? – усомнился Муха. – В России нас посадят за захват заложника, а тебя вернут в Эстонию.

– Нет, ты не понимаешь! – горячо возразил Томас. – В Москве я все расскажу. Я сбежал, чтобы предотвратить провокацию. Провокацию против русских в Эстонии. Так! Без меня им дедушку немцы не отдадут. Значит, некого будет торжественно хоронить. И всей их затее наступит финиш. А вы мне помогли. И все будет замечательно. Мне дадут политическое убежище, а вам дадут орден Дружбы народов.

При всей своей экзотичности план был не лишен остроумия. Но в нем был один существенный недостаток.

– Нас не пропустят через границу, – объяснил я. – Как раз потому, что ты можешь все рассказать россий‑ским властям. Поэтому тебя не выпустят. И нас тоже. Вместе с тобой.

Томас немного подумал и уныло согласился:

– Да, это может быть. Что же делать?

А что делать, когда не знаешь, что делать?

Думать.

Все правильно. Не будет никакой каталажки, не будет никакого суда. Потому что на суде мы можем заговорить о том, о чем не должна знать ни одна живая душа. Кроме тех, кто ведет игру. А есть только один стопроцентно надежный способ заставить человека молчать. Этот способ называется «не убить». Нет, он называется «решить проблему».

И как ее будут решать? Нас захватит полиция или «эсты» и пристрелят на месте? Не проходит. Даже если найдется чин, который возьмет на себя ответственность отдать такой приказ, вряд ли найдется служивый, который его выполнит. Как там ни крути, а это убийство. А служивый человек, хоть и не всегда последовательно, служит закону. Для таких дел есть специальные люди. Их не так уж и много, и маловероятно, что они окажутся на месте в момент нашего задержания. Убрать потом – при попытке к бегству? Это ближе. А если мы не будем предпринимать никаких попыток к бегству? Как тогда?

Это был интересный вопрос. И я был почти уверен в том, что волнует он сейчас не только меня.