— Дурачок! — засмеялась жена. — Меня кладут на сохранение.

— Что?

— На всякий случай, молодой папаша, — встряла нянечка.

— Тогда хочу видеть врача! — взбрыкнул я. — Я должен знать…

— А шо тебе доктор, милай? Знай свое дело: тащи фрукту… в этом самом… неграничном количестве… Яблоки там, груши, вишню, черешню…

— Черешню? — переспросил я.

Я вываливал запасы медовой черешни в унитазный лепесток, когда пришел мой младший брат Борис, он же Бо, он же Бонапарт. Был в строгом темном костюме, при галстуке. На лице торжественно-траурное выражение, шишка на лбу припудрена, что несколько ее маскировало.

— Можешь меня поздравить, — сказал Бо.

— Поздравляю. С чем?

— Аида остается. Аида не едет в Эмираты.

— Почему? В Эмиратах хорошо. Там коммунизм.

— Какой там на хер коммунизм, — поморщился мой младший брат. — Там триппер. Этот проклятый Халим…

— Не миллионер?

— Миллионер, но с триппером.

— Вот что значит — случайные половые отношения, — нравоучительно проговорил я.

— Я уже давно прекратил всяческие сношения, — ответил Бо. — С Аидой и прочими. Я теперь большой человек.

— Но маленького роста, — посмел заметить.

— Это не имеет значения. — Выставил ногу вперед. — Над моим образом работают СМИ и прочие заинтересованные структуры.

— Заинтересованные в чем? — не понял я.

— Скоро узнаешь. — И кивнул на телевизор: — Включи и не выключай.

— То есть нас ждут перемены?

— Вот именно! — Поднял руку. — Кардинальные перемены. Все мы находимся на очень трудном этапе преобразований. Важно в этой ситуации не растеряться, не падать духом…

— Хватит! — не выдержал я. — Иди к черту. Или я высморкаюсь в твой галстук.

— Ну что за манеры? — вскричал Бо. — Ерничаешь, провоцируешь, занимаешься дуракавалянием…

— Чем?

— Дуракавалянием! — повторил. — Вон хорошую черешню выбрасываешь. Выудил из унитаза ягоду, кинул в рот, пожевал. — Отличная, а ты…

— Слушай, брат, — не выдержал я. — Моя черешня, что хочу, то и делаю!

— Мыслить надо по-государственному, Саша…

— Стоп! — заорал я не своим голосом. — Изыди, сатана! — И принялся выталкивать взашей порождение догматического времени. — Сначала изучи классиков марксизма-ленинизма, а потом учи массы.

— Я уже изучаю! — оказывал сопротивление.

— Изучи, тогда и поговорим о текущем моменте! — И выпер вон будущего временщика.

Странная, практически необъяснимая закономерность наблюдается: чем ниже росточком вождь, тем непредсказуемее и непристойнее события, сотрясающие нашу Богом проклятую, недееспособную, замордованную, великую страну.

Кто-то объяснил просто: малорослые вожди первое, что делают, подравнивают всех под себя, и поэтому летят головы с камчадальских плеч. Хотя я думаю — дело в другом: каждый гражданин республики считает за честь лишиться лишней головы ради глобальных камуфляжных идей.

Однажды, гуляя в Парке культуры и отдыха имени знаменитого пролетарского писателя, который в последний смертный час свой очень беспокоился о судьбе французских крестьян, к своим же, родным, он почему-то не выказывал никакого участия, хотя они мерли как мухи в хлебородных краях, пожирая в голодном беспамятстве собственных детей; так вот, гуляя по прекрасному парку, мы с Бо набрели на измерительные приборы, от которых я и узнал конкретный рост своего младшего брата.