Все хохотнули, но смех был грустен и печален. Беляев закричал:

— А хотите стих? «Как она там ни вертелась, / Как ей только не хотелось…» Это я про демократию нашу, мать ее, сучу, так!

Минин крякнул:

— Мудозвон ты, Шура! И стих твой…

— А что, командир, стих мой неверный? — нервно взвизгнул Беляев.

— Хватит вам, голожопники, — попытался примирить всех Дымкин.

— Что и говорить: стих верный, — заметил Ухов.

— Ну? — удивился Беляев.

— Хрен гну! — заорал в сердцах Минин и плеснул на камни из ковша — и пар, как горький дым войны, накрыл и его, и его боевых друзей, их голоса, их тела… И казалось, что их уже нет, молодых и бесстрашных.

И сидели старики в тихом плодоносном саду — отдыхали после баньки. И печаль была на их светлых лицах. И слушали они себя и тишину. А тишина была такая, что был лишь слышен непобедимый, неутомимый червячный жор в наливных яблоках.

— Помирать не хочется, а надо, — сказал потом Ухов.

— Первый я, — то ли пошутил, то ли нет Минин.

— А моя Тася, внучка, говорит, — вспомнил Дымкин, — ты, дед, скоро умрешь, а я тебя жалеть не буду, ты меня заставляешь кашу есть.

— Ага! — нервно вскрикнул Беляев. — Всем нам уж могилку братскую сготовили. Всех мы пережили, а этих… — неопределенно кивнул в сторону дощатого нужника.

— Вошка и гнида — даже людям хорошим не обида, — глубокомысленно заметил Ухов.

— Вот-вот! Видно, харчи дешевы стали — рыло, гниды, себе сростили! закричал Беляев. — Пидрасссы!

— Саня, черт! — не выдержал Минин. — Что ты все каркаешь?

— Во! Анекдот вспомнил про ворон, — решил снять напряжение в беседе Дымкин. — Новая американская ракета вот-вот взлетит…

— Уже смешно, — сказал Ухов.

— А на дереве у стартовой площадки две вороны. Первая говорит: «Взлетит!» «Не взлетит!» — каркает ее подружка. Запуск — ракета взрывается. «Это ты накаркала», — говорит первая. А вторая: «Служу Советскому Союзу!»

Старики засмеялись, но вяло; похекали, запили кашель и горечь кваском, понимающе поглядели друг на друга. И замолчали. И сидели в белых нательных рубахах. И тишина была такая, что был лишь слышен непобедимый, неутомимый червячный жор в яблочных сердцевинах, похожий на хруст ломаемых человеческих судеб.

Освежившись под душем, я почувствовал, что мир приобретает привычные очертания. Классов заторопился:

— Не пей, прошу тебя, Саныч. Сегодня ты должен быть трезвым как стеклышко.

— А что у нас сегодня? — забыл я.

— Показ! — поднял палец. — Очень важный показ. Если повезет — срубим бабки для твоего будущего фильма.

— Это ты говоришь каждый день, — заметил я.

— Ты о чем?

— О бабках.

— А ты знаешь, какая ситуация в стране?

— Догадываюсь.

— До кина никому нет дела.

— Есть, — отмахнулся я. — Плохо ищешь, Классов.

— Ищи ты! — оскорбился мой исполнительный директор. — Я из шкуры лезу. Думаешь, приятно просить?

— Во-первых, у тебя такая профессия, — резонно отвечал я.