— А что это такое? — насторожился я.

— Как вы просили: восхитительное «Аи»-с.

— Вот как? — задумался я. — А рябчик? А маседуан из фруктов?

— Дичь не держим-с.

— А маседуан из фруктов? Или как там?

— Заказали-с.

— Нет, дружок, — покачал головой, — дело так не пойдет. Ты меня поначалу обеспечь, как и вождей, дичью, маседуаном, раками, филе соте, языком малосольным, грудинкой, блядь, провансаль, я уже молчу о рябчиках и ананасах, а потом поговорим о вечном.

— Жаль, — сказали мне. — Мы не понимаем друг друга.

— А я тебя, темноликий, понял. Слишком торопишься, голубчик, купить мою душу.

— Почему-с?

— В храме не подают, — сказал я и рукой ударил по днищу подноса.

И бокал с шампанским взорвался ослепительным звездным дождем, и от его вольфрамового света я проснулся. И увидел, что фильм заканчивается. И надо начинать новый — в противном случае нет смысла жить.

В директорском кабинете ТЗ сидел господин Костомаров и задумчиво черкал лист бумаги танками. Рисунки были неумелые, детские. Сотрудник тайной службы безопасности не обращал внимания на окружающий бедлам и шум в дирекции наблюдалось смятение: все что-то говорили, трезвонили телефоны, опять же бегали красавицы в кокошниках и сарафанах. Потом господин Костомаров поднялся, прошелся по кабинету, нашел директора и с легкой учтивостью отвел его в сторону.

— Никита Никитович, всего несколько вопросов. И даже не вопросов, вопросиков…

— Отвечу как на духу, — чуть ли не перекрестился Лаптев. — Как перед Богом.

— Спасибо за столь высокое доверие, — улыбнулся Рыжий.

По скоростному шоссе, выбивая куски асфальта, мчался Т-34. Автомобили шарахались от него на обочины и в кюветы. Дрожащий солнечный шар завис в зените. Минин, выглядывая из люка, давился горячими порывами ветра, щурился на кружащие сельхозные поля с мирной уборочной техникой.

— Не машина — ТУ-104! — восторженно кричал Ухов-водитель.

— Сейчас взлетим, — соглашался Беляев-заряжающий, — к небесам.

— Братцы, что-то мы далеко заехали, — сомневался Дымкин-наводчик, во всей этой истории.

— И горели — не робели, а могилку нам сготовить завсегда не в труде, — проговорил Беляев. — Дымыч, прорвемся.

— Куда?

— Как куда? «Город чудный Москва! Город древний Москва! Что за Кремль в Москве! Что за башни в Москве…» — продекламировал его неистовый друг.

— Тьфу ты, Господи, прости! — плюнул в сердцах Дымкин.

Вдруг в шум мотора и лязг гусениц ворвался веселый вопль клаксона. Интуристский автобус нагонял Т-34. Фотокинорепортеры из открытых окон вели съемку, вопили, махали руками, кепи, флажками.

Задраив люк, Минин спустился в боевую рубку.

— Что за вражье племя, Ваня? — спросил Беляев. — Может, того… впарим?

— Впарить, говоришь? — задумался Иван Петрович. — А чем? — И приказал: — Ходу, Ухов, ходу!

— Вы чего, хлопцы, сдурели? — занервничал Дымкин. — Я больше в эту войну не дудец.

— Не дудец, говоришь? — задумался командир под жизнерадостный гогот боевых товарищей.

Американизированный водитель-лихач «Икаруса» вдруг увидел, как впереди идущая танковая махина разворачивает орудийный хобот и как бы таким оригинальным шлагбаумом преграждает путь.