— Когда вам удобно?

— У-у-удобно?

— Да!

— З-з-завтра?

— Прекрасно! В двенадцать ноль-ноль устраивает?

— Да!

— Всего хорошего! — И гудки.

Я опускаю трубку — болван! Идиот! Пентюх! Почему завтра? Надо сегодня — сегодня! Но сам же сказал: завтра! Почему я сказал: завтра? О Боже мой! В благоприятную сторону для вас! Это как?.. Неужели?.. А если завтра — в неблагоприятную? О-о-о!

Мои страдания прерывает телефон! Опять Белоусова? Я трепещу: неужели судьба в который раз посмеется над несчастным драмаделом? И беру трубку потной ладонью.

— Ты где?! — орет мой друг циничный Цава. — Новость-то знаешь?!

И по его обалдуевскому, торжествующему голосу я все понимаю:

— Только не говори, что…

— Вот именно, дружок… то самое…

— Не может быть!

— Я же сказал: плюс-минус месяц!..

— Что же это такая бесконечная еб-ца-ца?

— Лафетные гонки продолжаются! Кто на новенького?

И, пусть нас простят, мы начинаем хохотать, оба, по разные стороны телефонной связи, и наш утробный, грубый, оскверняющий официальную скорбь дня хохот гремит над весенней почвой.

Потом я спрашиваю:

— А как же Кулешов?

И мой товарищ ничего мне не отвечает. Он молчит, мой друг, и я все понимаю.

Принуждение невозможно, если народ сопротивляется. Но сопротивляется ли народ?

И приснился мне странный сон: будто я нахожусь в кутузке. Там бетонные стены, лампочка в сетке намордника, страшная железная дверь. К счастью, в камере я не один — за столиком сидит человечек, он невзрачный, лысоватенький, плюгавенький, похож на кассира, в очках, под рукой деревянные счеты и гроссбуховский фолиант.

— Устали-с от суеты мирской? — говорит он мне. — Отдыхайте, у нас здесь благодать, тишина.

— Где я?

— Вопросики у нас возникли, молодой человек, — говорит и листает книгу.

— Где я?! — ору. — И кто вы такой?!

— А вот кричать не надо. Не надо! А то сделаем больно.

— Не имеете права.

— Все мы имеем, все, — спокойно говорит кассир и гладит флюгерную лысинку. — Попрошу отвечать на вопросы.

— Это… это черт знает что!

— По какому праву ты, сволочь, пишешь вредный для нашего общества роман?

— Какой роман? — искренне удивляюсь я.

— Вот этот самый. — Кассир из ящика вытаскивает и хлюпает на доски стола довольно-таки пухлую рукопись.

— Что это? — не понимаю.

— Прочитать?

— П-п-пожалуйста.

— Вот это как понимать: «Между землей и небом на высоте горизонта пространства вольного власть»?

— А-а-а, — облегченно вздыхаю. — Так это наброски… это пока все в мыслях, понимаете?.. Он же еще не написан… — И вдруг торжествующе воплю: — Так, значит, я его напишу?!

— Иван Иванович, — скучно говорит человечек, — объяснитесь с товарищем провокатором.

В камеру вваливается громила с красногвардейской рожей, жующий тараньку. Смотрит на меня мелкими рецидивистскими глазенками.

— Ну-с, Тараненко, объясните гражданину Александрову, в какой стране он имеет честь проживать!

— Это можно! — И многопудовый кулак тыркается в меня.

Я отлетаю в ночные звезды, в межгалактическое пространство, между землей и небом на высоте горизонта пространства вольного власть?

Потом мне удается открыть глаза, и меня участливо спрашивают:

— Ну-с, будем уважать народ?

— Б-б-будем.