— И что же? — не понимал я.

— И поэтому я хочу… это самое… работать… на новое общество.

— У тебя воняют носки. Политику делают только в чистых носках.

— Аида их уже стирает. Круглосуточно.

— А-а-а, — задумался я. — Тогда, конечно, быть тебе выдающимся государственным деятелем.

— Нэ, — застеснялся друг моего счастливого, гремучего, как ртуть, детства, — я хочу быть курьером.

— Курьером?

— Но по особо важным делам.

— Быть тебе министром, — сказал я и съел от рассеянности перележавшую, с привкусом гнили фруктовину.

«Черешня полезна во всех отношениях», — говорил невразумительный эскулап, травмированный модой на самого себя.

«И все будет хорошо?» — не верила мама.

«Все будет прекрасно, голубушка!» — врал экзекутор веры и надежды.

«Спасибо-спасибо!» — благодарила мама, теша медика цветной ассигнацией.

За все надо платить, тем более — за иллюзию.

Между тем жена Автора была беременна, то есть моя жена, хотя, если быть точным, не совсем жена, была на сносях. Откуда такая уверенность?

Вечером я возвращаюсь: жена сидит на кухне и, кромсая фабричную селедку, жадно поедает тугое, мертвое, мерзкое мясо.

— На солененькое потянуло, — говорит.

— Понимаю-понимаю! — И присаживаюсь на корточки, снова прислоняюсь ухом к мелкому женскому животу. — Не дыши, — требую.

— Почему?

— По-моему, там кто-то живет. Пыхтит.

— Это я дышу, — не соглашается. — Он еще маленький, чтобы…

— Родная, это его дыхание.

— Нет, мое!

— Его!

— Мое! — кричит. — Что ты вообще понимаешь в женском организме?

— Я? — удивляюсь. — Я же медучилище чуть не закончил… акушерское отделение.

— Неуч! — кричит. — Псих! — И, сдерживая слезы, убегает прочь.

А я остаюсь. Жена, очевидно, права: то, что я спятил, сомнений не вызывает. Впрочем, почему? Я живу вполне нормальной жизнью, принимая посильное участие в текущем литературном, блядь, процессе.

Надо признаться сразу: более отвратительное и мерзкое (как селедка) занятие трудно придумать. То есть когда ты один блажишь над бумагой, в этом ничего страшного нет, но когда собираются подобные тебе в гурт (стадо) и начинают выяснять отношения друг с другом и миром, — это уже беда.

И вот я оказался среди буйной молодой поросли, несостоявшийся акушер. Черт меня дернул написать скромный рассказик, а журналу исключительно для вагинальных баб его опубликовать: что-то о романтической любви и трудных родах. И после публикации о какой будущей врачебной практике могла быть речь? И теперь я, сбитый с толку доброжелательной критикой и друзьями, веду определенный образ жизни. Я на дружеской ноге с такими моложавыми замечательными исследователями человеческих душ-туш, как П.А., Л.Б., В.В., и так далее. С ними приятно провести вечерок в полутемном полуподвале литературного кабака. Там мы вместе обсуждаем, переживаем, думаем, говорим, молчим, кричим, сожалеем, завидуем, напиваемся, печатаемся, размножаемся, облевываемся, шпокаемся, эволюционируем и проч. А после возвращаешься домой с неистребимым ощущением, что вволю наглотался слизевой селедки… А тут еще жена эту самую сельдь потребляет в неограниченном количестве.

Впрочем, все это можно вытерпеть, закрыть глаза и сделать умиротворенное выражение, воздействуя волей на покорные лицевые мышцы.