Ровно в девять ноль ноль подполковник сэр Данверс Гамильтон рысью влетел на вороной кобыле и остановился как вкопанный в самом центре живого квадрата. Он начал свое обращение к войскам. В памяти Чарли накрепко засело, что все пятнадцать минут речи кобыла ни разу не пошевелилась.

— Приветствую вас на земле Франции, — начал подполковник Гамильтон, вставив монокль в свой левый глаз. — Мне бы хотелось, чтобы ваше путешествие заняло всего один день. — По рядам пронесся легкий смешок. — Однако я боюсь, что нам будет дана небольшая отсрочка, перед тем как мы заставим Гансов бежать назад в их Германию с поджатыми меж ног хвостами. — На этот раз ряды разразились ликованием. — И никогда не забывайте о том, что мы играем не на своем поле и проходим узкие воротца, имея дело с коварным злодеем. И, что хуже всего, немцы не понимают правил крикета. — Опять раздался смех, но Чарли показалось, что подполковник вкладывал в свои слова их буквальный смысл. — Сегодня, — продолжал подполковник, — мы совершим марш до Ипра, где будем стоять лагерем до начала нового и, я полагаю, последнего наступления на германские позиции. В этот раз, я убежден, мы прорвем германские рубежи и впереди, несомненно, окажутся славные фузилеры. Удача будет с вами, а Бог на стороне королевы.

После криков «ура!» полковой оркестр заиграл национальный гимн, слова которого были дружно подхвачены войсками.

После пяти дней марша они услышали первые отзвуки канонады, почувствовали запах земли от траншей и поняли, что подходят к линии фронта. Прошел еще один день, и на их пути стали встречаться большие зеленые палатки Красного Креста. Этим утром Чарли впервые увидел убитого, которым оказался лейтенант из Восточного Йоркского полка.

— Пропасть мне на этом месте, — сказал Томми, — если пули различают офицеров и рядовых.

Дальше на их пути стало попадаться столько носилок, тел и оторванных от них конечностей, что ни у кого больше не возникало желания шутить. Батальон, как выяснилось, прибыл на линию, которая называлась в газетах Западным фронтом. Однако ни один военный корреспондент почему-то не удосужился описать витавшее в воздухе уныние или печать безысходности, отложившуюся на лице каждого, кто хоть несколько дней пробыл в окопах.

Чарли пристально вглядывался в поля, которые когда-то были процветающими угодьями. Лишь сгоревший дотла дом фермера свидетельствовал о том, что здесь существовала цивилизация. Противник тем не менее виден не был. Чарли старался освоиться с окружающей местностью, которая должна была стать его домом на ближайшие месяцы, если он проживет их. Каждому солдату было известно, что средняя расчетная продолжительность жизни на фронте составляла семнадцать дней.

Оставив своих людей отдыхать в палатках, Чарли отправился в путешествие. В нескольких сотнях ярдов от госпитальных палаток он прежде всего набрел на запасные траншеи, известные под названием «курортная зона», поскольку они располагались в четверти мили за передним краем, где каждый из солдат должен был находиться четверо суток без перерыва, прежде чем получал четыре дня отдыха в запасных траншеях. Чарли подошел к переднему краю, как путешествующий турист, не имеющий отношения к войне. В разговорах тех, кто пережил несколько недель боевых действий, часто слышалось слово «Англия» и звучали мольбы о том, чтобы Бог послал им лишь легкое ранение, после которого они могли бы попасть в ближайший госпиталь, а потом, если повезет, может быть, даже на родину.

Когда над нейтральной полосой засвистели шальные пули, Чарли упал на колени и на четвереньках пополз к запасным траншеям, чтобы рассказать своему взводу о том, что их может ожидать, когда они продвинутся на сотню ярдов вперед.

— Траншеи, — поведал он своим сослуживцам, — тянутся от горизонта до горизонта и могут одновременно вместить десять тысяч человек.