– Все до единой.

– Было очевидно, что на картине не только слой грязи и лака, что она написана поверх исходного изображения. Так часто случается с масляными полотнами, знаете ли, иногда потому, что художник менял замысел по ходу работы. Но в данном случае казалось, что кто-то хотел скрыть прежнее изображение. Итак, Марко намочил ватный тампон ацетоном и потер угол холста… правый верхний угол.

– А вы что делали?

– Стоял позади него на случай, если понадобится моя помощь.

– А Дени?

– Дышла ему в ухо. Хотя, когда дело касалось ее, он не возражал.

– Сколько у него обычно уходило времени?

– По-разному. Смотря что изображено, сколько слоев, насколько легко они сходят. Полагаю, Марко работал где-то около часа, прежде чем проронил хоть слово. Он остановился и сказал, что ему удалось расчистить первый слой. Выпрямился и позволил мне взглянуть.

– И что вы увидели?

Кэннон улыбнулся впервые за последние десять минут.

– Вы так же нетерпеливы, как Дениз. «Что видите, Марко? Что скажете?» А он налил себе еще вина, не обращая на нее внимания, и задал мне пару вопросов. «Какой это век, мальчик? Чья школа? Кто художник?» Он всегда так делал и радовался каждый раз, когда мне удавалось быстро дать правильный ответ.

– Что вы поняли, глядя на картину?

– Только то, что полотну несколько веков. Под новым изображением показалась грязь, что успела осесть на оригинале. К этой картине всегда относились очень, очень небрежно.

– А потом?

– Он снова принялся за работу, на этот раз добавив к ацетону аммиак. Начал прилежно расчищать слои. Это долгий процесс, детектив. Через некоторое время под тампоном показалась светло-голубая краска, оттененная перламутром. Он чуть не задохнулся от восхищения, увидев такое сочетание.

– Простите мое невежество, – перебил Майк, – но что тут такого?

– Я и сам не знал, но думаю, именно тогда он узнал художника, а может, даже картину.

– А Дени?

– Она часто наблюдала его за работой и поняла, что он увидел нечто важное. – И снова Кэннон разыграл нам маленькую сценку: – «Давай дальше, Марко», – поторопила она. Помню, он помедлил, затем взял один из инструментов, острых, как скальпель, и начал пробиваться сквозь густой лак на следующий слой. Теперь нам открылся больший участок картины, ближе к центру мы увидели ярко-желтый, который до этого казался почти коричневым. И вот тут меня выгнали.

– Дениз Кэкстон?

– Марко Варелли. Тем жестом, о котором я рассказывал. Отмахнулся, будто я собачонка и кручусь под ногами. Вот как он ко мне относился. «На сегодня все, – сказал он, – можешь идти».

– И что вы сделали?

– Само собой, вышел из мастерской. Но мое любопытство разыгралось не на шутку. И я отправился прямиком в библиотеку Нью-Йоркского университета, чтобы провести расследование. Я был убежден, что картина относится к семнадцатому веку и, возможно, принадлежит фламандской школе.

– Рембрандт? – спросил Майк.

– Неплохо, детектив. Судя по краскам, автор был превосходным колористом. Я ставил на Вермеера, известного своими фантастически яркими оттенками голубого и желтого. Я рылся в книгах, пока не нашел то, что искал. Вы когда-нибудь слышали о картине под названием «Концерт»?

Мы покачали головами.

– Знаете о краже в музее Гарднер?

Майк навострил уши:

– Да, приходилось. А что?

– Тогда, помимо великого Рембрандта, о котором вы слышали, украли и эту картину Вермеера.