Тимми добродушно расхохотался:

— Ну да, там тараканье гнездо. У тебя впереди лучшая часть твоего заключения приговора. Погоди до лета, Петер, и они ночью начнут буквально ползать по всему тебе. Эти твари — такие ублюдки!

Петер Барнс выглядел теперь обескураженным, и все мужчины засмеялись над его реакцией на слова Тимми.

— Это заведение просто кишит ими, сынок. Некоторые из них — здоровенные ублюдки. И вообще — помнишь, в прошлом году у нас были тараканьи бега?

И все снова засмеялись, вспомнив это развлечение.

— У меня был один такой бугай, его звали Курок. Он бегал быстрее всех других таракашек в крыле. Я даже ставил на него монеты. Мы устраивали бега во время отдыха. Честно говоря, мне было жаль, когда он откинул копыта. — Голос Тимми прозвучал так грустно, словно таракан был его личным другом.

— А отчего он сдох? — с неподдельным интересом спросил Барнс.

— А он пустил ветры, когда таракан сидел у него в кармане, и бедный жучок отравился газом в своей спичечной коробке! — выкрикнул Сэди.

Тут уж бурно расхохотались все, включая Тимми.

Джорджио вернулся в камеру, неся в руке горшок, и закрыл за собой дверь на задвижку.

Он вытащил бумажку из трусов и развернул ее. «Найди номер 2.», — было написано на обрывке бумаги.

Джорджио разорвал бумагу на мелкие части, засунул их в рот, разжевал, а потом проглотил. Он отодвинул задвижку, снял тюремные штаны и, взяв полотенце, отправился в крыло, в душевую. Пока он шел, ему три раза улюлюкали вслед, как волку, и ради смеха семенили возле него, копируя Сэди.

Оказавшись в душевой, он некоторое время размышлял о содержании записки, а потом заставил себя забыть о ней: «Единственный человек, которому я могу по-настоящему доверять, — это Донна. И вдобавок у нее есть известное преимущество — она совершенно вне подозрений. И перед Левисом, и перед законниками». — И он начал мыться, продолжая думать о Донне. «Значит, Донна виделась с Аланом. И теперь шарик покатился в нужном направлении».

Джорджио принялся что-то напевать себе под нос.

Алан Кокс медленно раскрыл глаза. В комнате было темно. Он выбрался из постели и, как был, голый, затопал к окну, чтобы отдернуть занавески. Одной из причин, почему ему нравилось жить в Сохо, было то, что это место никогда не замирало на ночь и не успокаивалось. Даже в семь тридцать утра здесь все уже гудело. Повсюду сновали дворники, ранние прохожие, обыкновенные люди и привратники. Люди спешили на улицу, и владельцы магазинчиков уже получали наличные.

Он потянулся и зевнул, и его крупное тело отозвалось болью от травм и от прожитых лет, несмотря на его сохранившуюся почти юношескую крепость. Алан повернулся лицом к постели и нахмурился.

Лалли было двадцать девять лет, хотя она и клялась, что ей всего двадцать два. Она пребывала на положении постоянной любовницы Кокса уже два года. В самом начале их связи он допустил ошибку, дав ей ключ от этой квартиры. Она уже крепко спала на его кровати, когда он на рассвете притащился домой. А теперь у него не было сил, чтобы вышвырнуть ее вон из постели.

— Ну-ка, Лалли, вставай!

Она, не просыпаясь, перевернулась на спину, выставив на обозрение небольшую грудь. Ее короткие рыжие, всегда взъерошенные волосы торчали вихрами. Она была очень мила. Алан вздохнул, ощутив в себе признаки возбуждения, и быстро вышел на кухню, чтобы приготовить кофе. Когда кофе поспел, он насладился ароматом свежих колумбийских зерен и налил напиток в две кружки.

Алан обожал ранние утра за то, что теперь мог без всяких ограничений вставать, когда ему заблагорассудится, а не ждать, пока кто-то отопрет снаружи дверь; за то, что теперь ему не нужно было делить помещение с каким-нибудь волосатым засранцем.