Оказавшись на полигоне, — а куда ещё я мог направиться в свободное ото всего и всех время? — я сразу же принялся за своего рода строительные работы, заключающиеся в подготовке закатанной в спрессованную почву полости для манипуляций «единой псионикой». Первым делом я, что понятно, повторил всё то же самое, что и в прошлый раз, но с рядом корректировок, на много порядков сокративших всевозможные утечки энергии. Благодаря этому не случилось никаких проблем с перегревом окружающего пространства, и я, воодушевлённый закреплённым на практике успехом, начал по-всякому извращаться, всё больше погружаясь в дебри освоения управлением реальностью. Не опосредованным, через некие «направления»-посредники, позволяющие с энергией в качестве топлива воплощать свою волю и понимание в реальность, а прямым, где нужна была только эта самая воля, понимание и энергия.

Лёгкость, с которой я проворачивал любые приходящие на ум манипуляции, поражала и опьяняла вопреки тому, что за объективную секунду я проживал многие минуты. Не возникало той же проблемы, что регулярно всплывала в случае с эмоциями, которые вспыхивали и затухали подобно выброшенным полыхающим костром мимолётным искрам, превращая меня, в каком-то смысле, в сугубо рационального не-человека, вынужденного лицемерить и изображать «живость» в своих словах, мимике и жестах.

Здесь же я уже не один субъективный час упивался удовольствием, окатывающим разум с каждой новой манипуляцией. Точно наркоман от псионики, я не хотел останавливаться, постепенно наращивая интенсивность и масштабы проявления своих новых-старых сил там, внизу, в толще дрожащей и идущей трещинами земли, из-под которой вырывался пар пополам с бурыми языками пламени.

«Нельзя!».

Ничего не указывало на то, что я смогу остановиться. Всё моё естество оказалось в плену у псионики, ухватившейся за меня и не желающей отпускать. И что самое опасное — это то, что я тоже не хотел расставаться с этим чувством…

Но остановился, в ту же секунду испытав на себе невероятной силы и глубины откат. Всё тело свело болью, на лбу выступила испарина, а конечности начало бить сильной дрожью. Я кое-как смог не упасть, лишь припав на колено, но на этом ничего не закончилось. Сердце билось столь отчаянно, что казалось, будто оно хотело проломить клеть из костей и вырваться наружу, а шум крови в венах заглушал все звуки извне. Могло сложиться ощущение, что тут-то моя история и закончится, но время неумолимо бежало вперёд, я всё так же продолжал натяжно дышать, а боль и давление отступали.

Единственным, что и не думало никуда пропадать, был оглушительный, гремящий в голове приказ с чуждой моему разуму природой… и пришедший как будто бы извне.

Нельзя.

Сказать, что я испытал невиданное доселе облегчение — значит не сказать ничего. Сказать, что я испугался — то же самое. Эта дикая смесь раздирающих душу эмоций как отрезвляла, держа меня за волосы и макая в результаты поспешности моих же действий, так и воодушевляла, позволяя заглянуть туда, где ни разу до этого ещё не падал взгляд разумного существа. Я и правда сначала испугался того, что мои силы — не мои вовсе, и принадлежат какому-нибудь драному попаданцу, решившему вмешаться и предотвратить гибель своего потенциального нового тела, но рациональный подход и постепенно выстраивающаяся картина произошедшего быстро меня в том разуверила.

Потому что я знал, откуда пришёл этот приказ, как и понимал, почему он подействовал. Не смертное существо, не господь-бог и не демон из самой преисподней, а Ноосфера вышла на контакт. Ноосфера с большой буквы, ибо то необъятно-коллективно-разумное, приоткрывшееся передо мной, было сложно воспринять чем-то малым и незначительным. Настоящая общность идей и мыслей всего человечества, находящаяся… в смятении? Я знал, что мне не под силу полноценно воспринять «увиденное», но я мог хотя бы попытаться.