– Уилфрид, – заворковал я, – мой дорогой, дорогой друг. – Рука его казалась перчаткой, полной мягкого желе, и только когда пальцы углублялись на пару дюймов, чувствовалась кость. – Мы так рады, что вы приехали, – улыбнулся я. (Он по-женски взвизгнул. На обвислых пурпурных губах показались несколько капель слюны.) – Как добрались? – спросил я, по-прежнему застенчиво улыбаясь. (Уилфрид начал подергиваться, переступая с ноги на ногу. Пальцы мои почти исчезли в мягкой белой плоти, теперь я ощущал каждую кость. Словно бы медуза запуталась в леске для ловли форели.) – Нам непременно надо поболтать, – сказал я. (Из Уилфрида начал выходить воздух. Негромко шипя, Снелл обмяк – съежился, как проткнутый воздушный шарик.)

Неожиданно собственная жестокость вызвала у меня отвращение, я рассердился на то, что поддался слабости. Я выпустил его руку, и возобновление кровообращения, должно быть, вызвало не меньшую боль, чем мое жестокое пожатие. Он нежно прижал руку к груди, большие равнодушные глаза наполнились слезами, губы дрожали, как у капризного ребенка.

– Пойдемте, – мягко сказал я. – Позвольте предложить вам еще выпить. – Я повел его, как погонщик ведет слона. Но Уилфрид Снелл – «гуттаперчевый мальчик» и быстро пришел в себя. Весь завтрак до меня доносились обрывки его тирад. В своем лучшем стиле он «не оставлял камня на камне» и «выдавал всем маленькую тайну». Насколько я слышал, он повторял свои выводы о том, что центральноафриканские руины относятся к средним векам и созданы банту, легко и с юмором прохаживаясь в адрес моих теорий. Одно время я видел, как он держит над тарелкой мою книгу «Офир» и что-то читает из нее под дружный смех соседей по столу.

Но мне приходилось использовать все свое искусство, чтобы предотвратить другой кризис. Моей соседкой была Салли, и сидели мы напротив Стервесантов. Через пять секунд Салли заметила новый бриллиант Хилари. Она не могла не заметить его – он рассыпал по всему залу серебристые блики, блестящие как стрелы. Половину завтрака Салли молчала, но каждые несколько секунд ее взгляд устремлялся к сверкающей драгоценности. Остальные ловили каждую возможность заговорить, и за столом слышался смех и возбужденные разговоры. Лорен, казалось, был особенно внимателен к Хилари, но вдруг наступила тишина.

Салли наклонилась вперед и медовым голосом сказала Хилари:

– Какое прекрасное кольцо. Вам повезло, что вы можете носить такие кольца. У меня для этого слишком тонкие пальцы. Боюсь, мне оно не подошло бы, – и она повернулась ко мне и начала оживленно болтать.

Одним искусным ударом она начисто уничтожила атмосферу веселья и доброжелательности. Лорен нахмурился и гневно вспыхнул. Хилари закусила губу; я видел, как перед ней промелькнули сотни достойных ответов, но она сдержалась. Я храбро бросился в пустоту, но даже мое обаяние и умение занять общество не смогли восстановить утраченное настроение. Я почувствовал облегчение, когда Лорен наконец посмотрел на часы, потом на УМЛ, которые распоряжались подготовкой, и кивнул. Эти джентльмены мигом вскочили и начали мягко приглашать гостей к веренице ожидавших автомашин. Когда мы проходили через вестибюль, ко мне пробился Уилфрид Снелл с толпой своих поклонников, улыбавшихся в предвкушении.

– Я за завтраком вновь просматривал вашу книгу. Я забыл, до чего она забавна, мой дорогой.

– Спасибо, Уилфрид, – с благодарностью ответил я. – Очень благородно с вашей стороны, что вы это заметили.