Солидно подкрепившись, я провел все утро на волне ожидания и чувствовал себя, как лев, к которому в полдень должны прийти гости. Говоря «лев», я имею в виду льва-людоеда. Я смазал гладко выбритые щеки двойной дозой диоровского крема, надел темный кашемировый костюм с темным галстуком, а Хилари вставила мне в петлицу гвоздику. Я благоухал, как розовый сад, перемещался бодрой пружинистой походкой, и чувствовал себя охотником в засаде.

Мы с Лореном вошли, и гул голосов стих. Появление Лорена всегда вызывает тишину. Слышался только один громкий голос – убедительная имитация речи английской аристократии; он гремел в зале. В центре кружка своих подпевал стоял Уилфрид Снелл, возвышаясь над ними, как скверный памятник себе, любимому. Ноги его были расставлены, корпус откинут как у беременной, которой приходится уравновешивать огромный живот. Словно у Снелла на талии висел полупустой бурдюк с вином. Чтобы скрыть гигантский живот, Уилфриду потребовалось столько костюмного материала, что хватило бы на театральный занавес. На грудь нисходил каскад подбородков, белых и мягких, будто целлофан заполнили грязным молоком. Рот на белом фоне казался глубокой пурпурной щелью и был постоянно открыт, даже когда Снелл молчал (что случалось чрезвычайно редко). Волосы – густой буйный кустарник, откуда на плечи и лацканы непрерывно падал мягкий белый снег перхоти. Сверх того, Снелл с головы до ног был увешан разными предметами: на шее, как бинокль командира танка, пара очков для чтения, золотой нож для обрезания сигар торчит из кармана для монет, из петлицы свисает монокль на черной ленточке, блестит цепочка часов и кольцо для ключей.

Я незаметно, но упорно, стал приближаться, останавливаясь, чтобы поздороваться со знакомыми и поболтать с коллегами. Кто-то сунул мне в руку стакан, и я оглянулся.

– Шотландское виски, для храбрости, – улыбнулась мне Салли.

– Мне оно не нужно, любовь моя.

– Поговори с ним, – предложила она.

– Я отложу это удовольствие напоследок.

Мы не таясь посмотрели на него, этого самозваного барабанщика от археологии. Поток его книг разошелся в количестве полумиллиона экземпляров – книг, написанных в точном соответствии со вкусами публики. Книг, в которых он опасно балансировал на грани плагиата и клеветы. Книг, где научный жаргон выдавался за эрудицию, факты искажались или отметались в угоду взглядам автора.

Я человек не злой и не злопамятный, но когда я смотрел на этого надутого палача, на этого мучителя, этого… короче, когда я смотрел на него, глаза мне застилал кровавый туман. Я двинулся прямиком к зоилу.

Он заметил меня, но не придал этому значения. Все собравшиеся следили теперь за происходящим – они, вероятно, предвкушали эту встречу с того самого дня, как получили приглашения. Круг расступился, давая мне возможность приблизиться к великому человеку.

– Несомненно… – трубил Уилфрид, глядя куда-то ввысь, поверх моей головы. (Обычно он любое свое заявление предваряет подобным рекламным началом.) – …Как я всегда утверждал… – долетал до самых дальних углов его голос, а я терпеливо ждал. (На такой случай тщательно отрепетировал улыбку: застенчивую, стыдливую, скромную.) – …Общеиз–вестно… – обычно это означало, что Уилфрид считает теорию неправильной. – …По правде говоря… – и он произносил вопиющую ложь.

Наконец он опустил взгляд, умолк на середине фразы, вставил в глаз монокль и, к своей радости и удивлению, обнаружил старого друга и коллегу доктора Бенджамена Кейзина.

– Бенджамен, дорогой мой малыш, – воскликнул он, и это существительное вонзилось в меня, как стрела в бычий бок. – Как приятно вас видеть!

И тут Уилфрид Снелл поступил весьма неосмотрительно.