– Если хочешь, – ответил он угрюмо.

– Что ж, так вот. Бруно остался у нас и отлакировал картину. Он принес все необходимое в своей сумке. Я не думала, что Ив позволит ему сделать это, но она позволила. Яне думала, что она станет разговаривать с ним, но я ошиблась и в этом. Ив спросила, как ему пришла в голову мысль изобразить Шроув‑хаус, и он сказал, что увидел его из окна поезда.

– Но видеть, как за него заходит солнце, вы не могли, – сказала Ив, – ведь вы смотрели на него с другой стороны.

– Ах, но я представлял себе, как это прекрасно, – возразил Бруно, – поэтому однажды летним вечером я приехал сюда и приступил к работе. Я провел здесь немало летних вечеров.

– Я не видела вас, – сказала Ив, и он сказал:

– А я не видел вас.  Если бы видел, то вернулся бы быстрее.

Похоже было, что Шон не слушал рассказа Лизы после того, как она сказала, что не знает, кто был ее отцом.

– Она, должно быть, меняла их как перчатки, – сказал он, – одного, на следующую ночь – другого, или даже в тот же день. Вот гадость‑то! Это ужасно, воспитывать ребенка, особенно девочку, в такой… в такой…

– В такой обстановке, – подсказала она. – Почему особенно девочку?

– Перестань, Лиза, это же ясно.

– Не мне, – ответила она, и потом: – Ты не хочешь слушать о Бруно Драммонде?

10

Во второй раз Бруно приехал в очень важный момент – в тот день, когда Лиза увидела ночную бабочку «мертвая голова». Дело было в июне.

Бруно был тридцать один год, и он жил в городе, в меблированных комнатах над Маллинзом, зеленщиком. Его отец умер, а мать жила в Чешире. Когда‑то у Бруно была жена, но она бросила его и жила в каком‑то городе под названием Гейтсхед с дантистом. Лиза, которая прислушивалась к разговору, спросила:

– Что такое дантист?

Бруно Драммонд выразительно посмотрел на Лизу, в его взгляде ясно читалось одно: он думает, что девочка его дразнит, и сказал что‑то насчет того, что наверняка ей не раз приходилось бывать у дантиста. Но мать лишь ответила:

– Доктор, который лечит зубы.

Причиной его визита, сказал он, было желание нарисовать долину с проходящим по ней поездом, и, возможно, рано утром он действительно писал какую‑нибудь картину, но он появился в сторожке вскоре, часов в десять, остался на обед и все еще был там вечером. Он сидел не на стуле, а на полу. Бруно рассказывал историю своей жизни.

– Мне не следовало жениться, – говорил он, – я не верю в брак, но я позволил себя убедить. На самом деле брак – это первый шаг к тому, чтоб смертоносная машина поглотила тебя.

– Что вы называете «смертоносной машиной»? – спросила мать.

– Общество, рабство, конформизм, бедного быка, который молотит зерно, целый день шагая по кругу, ему еще затыкают рот, чтобы молчал. Я анархист. Вы можете подумать: что же это за анархист, если он женится и идет на государственную службу, чтобы платить по закладным? Но я не состою на службе. Меня оправдывает то, что я ее бросил, проведя три года в аду.

– Но вы действительно были на государственной службе?

– На мелкой должности. Я учился в художественной школе. Точнее – в Королевском колледже. А когда женился, то работал в страховом отделе Службы снабжения МО в Шрусбери.

– И на что вы живете сейчас?

– Я пишу маслом, это то, что мне всегда хотелось делать, но занятие не прибыльное. Еще я малярю – я также крашу дома, комнаты, всякое такое.