Отец Мкембе говорил о силе Кэтрин. Собственно, большинство ее положительных качеств он назвал верно, – безусловно, потому, что перед этим он звонил Келли и беседовал с ней о матери. Но говорил он и о том, как вера поддерживала Кэтрин во всех превратностях судьбы: традиционное лицемерие, ибо Кэтрин заходила в церковь лишь по очень важным поводам и давно перестала верить в Бога.

Раскрылись створки печи, блеснуло пламя. Гроб въехал внутрь, створки закрылись, и священник прочел заупокойную молитву. В сердце Кардинала бился роковой колокол: «Ты обманул ее».

Когда он вышел наружу, краски мира показались ему неестественно яркими. Небо было ослепительно‑голубое, точно огонь газовой горелки, а ковер осенних листьев, казалось, излучал свет, а не просто отражал его: золотое, желтое, ржаво‑красное. Тень прошла над Кардиналом, когда дым, который когда‑то был его женой, на мгновение притушил солнечный свет.

– Мистер Кардинал, не знаю, помните ли вы меня…

Мередит Мур пожала Кардиналу руку своей маленькой сухой ладонью. Она была совсем тщедушной, словно бы обезвоженной: казалось, ее надо погрузить в жидкость, чтобы она разбухла до своего настоящего размера.

– Мы с Кэтрин были коллегами…

– Да, миссис Мур. За эти годы мы с вами несколько раз встречались.

На самом‑то деле эта миссис Мур вела с Кэтрин весьма неблаговидные баталии за контроль над отделением искусств. Она не постеснялась привлечь к делу историю болезни Кэтрин в качестве фактора, препятствующего занятию такой должности, и в конце концов восторжествовала.

– Кэтрин будет мучительно не хватать, – прибавила она. – Студенты ее обожают, – заметила она тоном, показывавшим полнейшую несостоятельность такого мнения студентов.

Кардинал отошел от нее, чтобы найти Келли, которую как раз обнимала Салли Вестлейк. Салли была огромной женщиной с огромным сердцем, и она оказалась в числе тех немногих, кому Кардинал лично позвонил, чтобы сообщить о смерти Кэтрин.

– О, Джон, – сказала она, промакивая глаза. – Я буду по ней так скучать. Она была моей лучшей подругой. Моим источником вдохновения. Это не какой‑то штамп: она всегда как бы бросала мне вызов, заставляла меня больше думать о моих фотографиях, больше снимать, проводить больше времени в фотокомнате. Она просто была самая лучшая. И она так гордилась тобой , – добавила она, глядя на Келли.

– Не понимаю почему, – призналась Келли.

– Потому что ты совсем как она. Талантливая и храбрая. Стараться сделать себе карьеру в искусстве – не где‑нибудь, а в Нью‑Йорке? Это требует большого мужества, моя милая.

– А с другой стороны, может, это совершенно напрасная трата времени.

– Не смей так говорить! – Кардиналу на мгновение показалось, что Салли сейчас ущипнет его дочь за щеку или взъерошит ей волосы.

Подошел доктор Белл, чтобы еще раз высказать соболезнования.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы пришли, – сказал ему Кардинал. – Это моя дочь Келли. На несколько дней приехала из Нью‑Йорка. Доктор Белл был психиатром Кэтрин.

Келли удрученно улыбнулась:

– Видимо, это не самый успешный случай в вашей практике.

– Келли…

– Нет‑нет, ничего. Абсолютно правомерное замечание. К несчастью, специалист по депрессии в чем‑то подобен онкологу: доля удач заведомо мала. Но я не хотел вас беспокоить, я просто хотел выразить сочувствие.

Когда он отошел, Келли повернулась к отцу:

– Ты говорил, что мама не выглядела такой уж погруженной в депрессию.

– Да, говорил. Но ей и раньше удавалось меня провести.