– Мой день рождения – в июле, – подчеркнул он. – Прошло больше трех месяцев.

– Ты думаешь, она эту записку написала три месяца назад? Ну а что, очень может быть. Хотя это как‑то странно – три месяца таскать с собой предсмертное письмо.

Кардинал бросил блокнот на стол и откинулся на спинку стула.

– С другой стороны, тут может быть простейшее объяснение: однажды она ее написала, потому что собиралась… Но потом раздумала – во всяком случае, на какое‑то время изменила свои планы. А может быть, три месяца назад она случайно пропустила страницу в блокноте, а потом просто написала записку на первом попавшемся чистом листке в блокноте.

– Из аккуратности? Как‑то странно – стараться использовать все‑все страницы в блокнотике за девяносто пять центов.

– Да, странно, согласна?

– Но это ее почерк. И ее ручка. Теперь‑то какая разница, на какой странице она писала?

– Не знаю, – ответил Кардинал. – Честно говоря, не знаю.

Кардинал давно уяснил себе, что сыщик живет контактами. В мире криминалистики, с его слишком большими нагрузками и слишком маленьким финансированием, даже самая слабая личная связь может подтолкнуть расследование, чтобы его скорость превысила среднее значение; а настоящая дружба вообще может творить чудеса.

Томми Ханн никогда не был его другом. Томми Ханн был сослуживцем Кардинала еще в далекие торонтские годы, когда тот только еще начинал свою профессиональную деятельность и работал в отделе по борьбе с преступлениями на почве морали. Ханн был во многих смыслах сущим кошмаром полицейского управления: избыток мускулов, склонность к вспышкам гнева, жизнерадостный расизм. При этом он был неплохим детективом – пока собственная группа не застукала его в публичном доме. Ему могли бы предъявить значительно более тяжкие обвинения, чем «неподобающее поведение», если бы Кардинал не заступился за него на слушаниях в дисциплинарной комиссии. Кардинал писал ему поручительства, а позже, когда Ханн стал подыскивать себе другую сферу деятельности, составил для него рекомендацию. Ханн вернулся в полицейскую школу и в конце концов как‑то ухитрился попасть в отдел документов Центра судмедэкспертизы провинции Онтарио, где с тех пор и служил, ведя, кажется, вполне безупречную жизнь.

– Ого, да это Кардинал, добрый призрак! – провозгласил Ханн, услышав в трубке голос коллеги. – Видно, стряслось что‑то особенное. Иначе ты бы обратился в нашу главную приемную, а?

– У меня для тебя пара документов, Томми. Может быть, даже три. Надеюсь, ты сможешь меня выручить.

– Хочешь вклиниться, а? Знаешь, Джон, нас тут адски поджимают сроки. Я все эти дни сижу над одной штукой, которую буквально вот‑вот надо будет выставить в суде.

– Да, я понимаю.

Всякий полицейский в глубине души ожидает, что если он поможет коллеге, то когда‑нибудь тот отблагодарит его услугой за услугу – может быть, десятки лет спустя. Кардиналу незачем было напоминать Ханну о прошлом.

– Рассказывай, что там у тебя, – проговорил тот. – А я погляжу, что мы можем сделать.

– У меня есть открытка с кусочком бумаги, который приклеен внутри. На этом кусочке бумаги – послание, судя по виду, его напечатали на принтере. В нем всего два предложения, но я надеюсь, что ты сможешь высказать какие‑нибудь мысли насчет того, откуда оно пришло. Честно говоря, я даже не в состоянии определить, струйный это принтер или лазерный.

– В любом случае мы на этом далеко не уедем, если у нас нет другой распечатки, чтобы с ней сравнить.