– Когда тебе обратно в Нью‑Йорк? – спросил он у Келли.

– Ну, я им сказала, что прихвачу две недели.

– Знаешь, тебе ведь незачем так долго тут оставаться. Тебе наверняка уже надо возвращаться.

– Все в порядке, пап. Я сама хочу остаться.

– А что сегодня? У тебя есть какие‑нибудь планы?

– Хотела позвонить Ким Делани, но вот не знаю… Помнишь Ким?

Кардинал припомнил крупную блондинку, сердитую на весь белый свет и очень политизированную. В старших классах они с Келли были неразлучны.

– Мне казалось, Ким уже давно погрузилась в мерзкую пучину большого мира, – ответил он.

– Да, мне тоже так казалось.

– Как‑то ты это скорбно сказала. – Кардинал ударился о мусорный бак. Рядом, за изгородью, начал прыгать джек‑рассел‑терьер, изрыгая затейливые собачьи угрозы.

– Ну, какое‑то время мы с ней были лучшими подругами, а теперь вот даже не знаю, стоит ли мне ей звонить, – проговорила Келли. – Ким была самой умной девушкой в Алгонкин‑Бей, гораздо умнее меня: глава дискуссионного клуба, делегат молодежной ООН, редактор школьного ежегодника. А теперь она, похоже, решила стать королевой предместий.

– Не все хотят переехать в Нью‑Йорк.

– Знаю. Но ей всего двадцать семь, а у нее уже трое детей и два внедорожника, два!

Кардинал указал на аллею, мимо которой они как раз пробегали: один «гранд‑чероки», один «вагонир».

– И она может разговаривать только о спорте, больше ни о чем. Честное слово, такое ощущение, что у Ким вся жизнь вертится вокруг керлинга, хоккея и рингетта. Удивляюсь, как это она до сих пор не увлеклась боулингом.

– Когда появляются дети, приоритеты меняются.

– Тогда я не желаю никаких детей. Если это означает жить уличными сплетнями. Ким годами не читает газет. А по телевизору смотрит только «Выжившего», «Канадского идола» и хоккей. Хоккей! В школе она терпеть не могла спорт. Честное слово, когда‑то я думала, что мы с Ким всю жизнь будем дружить, а теперь вот думаю – может, мне ей не звонить?

– Слушай, есть идея. Как насчет небольшой поездки в Торонто?

Келли глянула на него. На верхней губе у нее была тоненькая пленочка пота, щеки разрумянились.

– Ты едешь в Торонто? С чего бы?

– В Центре судмедэкспертизы делают одну вещь. Мне надо лично в ней поучаствовать.

– Это связано с мамой?

– Да.

Несколько секунд слышно было только их дыхание, по крайней мере – дыхание Кардинала: похоже, его дочери бег давался легко. Уотер‑роуд кончалась разворотом. Они замедлили движение и какое‑то время бежали на месте. За рассыпанными тут и там бунгало из красного кирпича, с их аккуратными лужайками и рядами мощных мешков с хозяйственным мусором, виднелось темно‑синее озеро.

– Пап, – произнесла Келли, – мама себя убила. Она себя убила, и от этого дико больно, но у нее же на самом деле была эта маниакально‑депрессивная штука, она уже много лет то и дело попадала в больницу, и, в конце концов, не так уж неожиданно, что она решила от всего этого уйти. – Она дотронулась до его руки. – Ты же знаешь, ты тут ни при чем.

– Ты поедешь или нет?

– Господи, да ты не очень‑то любишь отвлекаться на пустяки, когда вбил себе что‑то в голову, а? – Она сделала секундную паузу.