Это я зря сказал. Он бросается вон из моей комнаты, из дому. Возвращается лишь в сумерках и не разговаривает со мной три дня.

Я оставляю у него на подушке записку: «Я подожду и приму решение после войны».

Он все равно не разговаривает со мной. Но пишет мне ответную записку: «Никогда больше этого не говори».

Не думаю, что он имеет в виду мои слова насчет магазина и переезда в Калифорнию. Более того я уверен, что дело совсем не в этом. Он имеет в виду произнесенное мною «Если». В нем моя ошибка. Одно из тех роковых слов, что звучали тогда в моей голове.

На том мы и останавливаемся. Что я подожду с принятием решения. Хотя для себя я уже все решил. Мы лишь пытаемся отсрочить неизбежное. Самое малое, что от меня требуется, — подождать. Тем более что Робби так просил меня об этом. Он думает, что война что-то изменит.

И конечно, так и будет.

У меня еще есть сестра, Кейти. Я не так уж много говорю о ней. И не потому, что не замечаю ее. Я ее люблю. И стараюсь быть хорошим братом.

Ей тоже что-то нужно от меня.

Разница в том, что Робби просит в открытую. Умоляет меня. Кейти не примет красочно оформленного подарка. Она заранее настроена на утрату. Во всяком случае, я так думаю. Она готова смириться со всем, что преподнесет жизнь.

Она ни в коем случае не хочет, чтобы кто-то жертвовал ради нее своим благополучием, а тем более позволял себе глупость любить ее.

Иногда я похлопываю ее по плечу или, если встречаю на улице, обнимаю по-братски.

Она стряхивает мою руку, словно я заразный.

— Отстань, — говорит она и прибавляет шагу. — Неудачник.

Я люблю своего брата Робби, но не настолько, чтобы спасать его. Я люблю свою сестру Кейти но как бы на расстоянии.

Вот так мы и растем. Вы этого не замечали? И это мы называем любовью друг к другу.

Неудивительно, что между нами происходят войны.

Глава одиннадцатая

Мэри Энн

За шесть часов пребывания в доме Майкла ей открывается новый мир. Она сидит на грязной земле, прислонившись спиной к дереву, ее босые ступни щекочут травинки. Пожалуй, только ярко накрашенные ногти на пальцах ног явно выбиваются из общей картины.

На ней джинсы, позаимствованные у компаньона Майкла. Джинсы Майкла были бы тесноваты в бедрах. В его просторном темном свитере она чувствует себя на редкость уютно. Рукава закатаны выше локтей.

— Можешь поплакать, если хочешь. Меня не надо стесняться.

— Нет, это глупо. У меня было сорок лет на то, чтобы поплакать.

Майкл разбирает мотоцикл. Снимает камеры. Она знает это, потому что он комментирует все, что делает. Сейчас он переставляет подшипники.

— Какие подшипники? — интересуется она.

— Нижние, — поясняет он. — Нижние задние.

Периодически он прерывается, чтобы промокнуть смазку тряпкой. Ей хочется взять у него тряпку и вытереть ему лицо. Но она этого не делает.

Она наблюдает за ним, находясь в выигрышном положении — занятый работой, он не видит ее.

Только глаза могут выдать ее истинные чувства. Глаза, да еще неуловимые, словно тени, жесты. Она знает, что пройдут минуты, дни или месяцы, проявится и воздействие происходящего сейчас. А торопить события ей не хочется.

Они легко согласились принять тот новый порядок вещей, в котором присутствует Уолтер, как будто мало что изменилось, как будто вообще не было всех этих минувших лет. И как спокойно теперь в этой новой реальности. Пусть даже потом придется очнуться и удивиться.

Начинается закат, воздух чист и свеж, и в нем ощущается легкий привкус соли, чего никогда не бывает в Нью-Мексико; она совершенно счастлива. Более того, она чувствует, что имеет на это право и ни за что не отказалась бы от этого.