Комната цвета головной боли, вспомнилось ей. И почему, интересно, окно когда-то покрывала алюминиевая фольга?

– Ну, Тара, увидимся там.

Она, подождав, пока он уйдет, и не дождавшись, потому что он оставался стоять на перроне в пяти футах, улыбаясь ей, заливалась смехом и говорила:

– Ты так думаешь, да?

Оба начинали смеяться, парень полуотворачивался, и игру заводили сначала.

– Там и увидимся. Мы решим, куда его засунуть, будет прикольно.

– Оно не влезет в тот угол, что ни говори.

– Ой, да я все равно выхожу.

– Это уж точно.

Вдруг двери стали смыкаться.

– Ну, Тара, – произнес парень, – увидимся там.

– Тара, – повторила девушка и отвернулась. В последнее мгновение, однако, сунулась между дверей, с трудом покинула поезд и протянула к парню руки. Они неверной походкой прошли по перрону несколько шагов к выходу с платформы, смеясь и в шутку колотя друг друга по плечам и бедрам. Девушка сложила руку в кулачок и треснула парня по голове.

– Ой! – вырвалось у него.

Когда Анна вернулась домой, уже почти стемнело. В окна бились длиннокрылые стрекозы, по-дурацки царапаясь ножками в стекло, удерживаясь в воздухе на складчатых крыльях. Кота не было. Анна наложила ему корму из банки с тунцом, а себе разогрела в микроволновке тарталеток с козьим сыром и шпинатом. Пока тарталетки грелись, позвонила Марни.

– Ну и денек! – сказала она Анне. – На работе просто завал. – Из-за утренних пробок она опоздала на час. – Весь Клеркенвелл стоял.

– Милая, но там пробки уже двадцать лет, – ответила Анна.

Подумав, что бы сопоставимое рассказать в ответ, она поведала Марни о влюбленных в поезде.

– Когда они скрылись из виду, – закончила Анна, – я обернулась поглядеть на других пассажиров и обнаружила, что я одна улыбаюсь.

– И каково тебе стало?

– Я себя почувствовала полной дурой, – не задумываясь, ответила Анна.

– Но все равно, – сказала Марни, – романтично же. – Потом сообщила, что ей следующим утром назначено в госпитале. – Просто сканирование, на всякий случай. Но я думала, может, ты со мной поедешь…

– Ну конечно же поеду! – удивилась Анна.

– Нет там ничего, я уверена, – сказала Марни. – Абсолютно ничего.

В час пополуночи, мучаясь бессонницей, Анна взялась переключать каналы круглосуточных новостей; она самой себе не смела признаться, что ожидает какого-то знака, весточки о возвращении Майкла Кэрни. Ничего очевидного, подумалось ей, просто какая-то подсказка в репортаже о научной конференции. Ключ. Вместо этого у нее сложилось впечатление, что в мире больше ничего реального не происходит, вообще ничего, о чем бы ни рассказывали в новостях, пока камера не обратит свои линзы к очередной краткой дерганой сцене. Пальмы делано гнулись под вечерним ветром, внезапно и почти виновато оживая, как только служба новостей готова была придать их показухе объективность. Прежде чем репортер спутникового канала начинал говорить, в паузе то и дело слышалось негромкое кваканье: гак-гак-гак. Потом Анна очутилась в обновленной ванной, нетерпеливо прошептала:

– Ты здесь?

И:

– Тебе нравится, правда? Ты же говорил, тебе нравится!

Эрратическое пятилетнее странствие по пригородам и спальникам Южного Лондона, стартовав после смерти Тима Уотермена и ускорившись, когда Марни покинула родительский дом, теперь окончилось.