– Садовое товарищество «Дубки». Да, Павловский район. Четвертая линия, сорок второй участок. Мля, да не знаю! Простите, нервы. Дверь украли входную. Да откуда я знаю, зачем! Снизу заезжайте, от реки, отсчитывайте повороты направо. Четвертый и будет. Да. Да. Жду, конечно, куда ж я…

На улице заметно похолодало, но Антон Иванович почти не замечал мороза. Ему было жарко, перед глазами стояли стоптанные подошвы сапог лежавшего в комнате мужика. Мучительно хотелось курить, жаль бросил. Два года уже без пары недель. И попросить не у кого, не лето, электричество месяц назад вырубили, а без него – дураков нет жить на даче.

Он залез в машину и почти лег на руль, бездумно глядя на серо-коричневую панораму соседских домиков, голых ветвей деревьев и пустые, сиротливые участки, лишенные примет жизни. Все более–менее полезное на зиму прятали, забивая сараи хламом.

Минут через двадцать мяукнул телефон. Напористый мужской голос еще раз уточнил дорогу и, не прощаясь, отключился.

Антон Иванович размышлял, не стоит ли рассказать жене, но сил разговаривать полчаса просто не было, а на меньшее время не стоило и рассчитывать. Потом. Дома.

И так грядет великая истерика, зачем торопить события?

В картине, открывавшейся через лобовое стекло, произошли изменения. Пробежала собака, зябко тряся хвостом. И так сумрачное небо потемнело еще сильнее. Снизу, по дороге, которая вот–вот должна была привести к даче ментов, неторопливо поднимались двое мужиков. Они шли друг за другом, разделенные неким продолговатым предметом.

«Носилки, что ли тащат?», – прищурившись, пытался понять Антон Иванович. – «Совсем народ екнулся головой, строят что ли что-то? Не дача осенью, а парад уродов».

Присмотревшись к шустро взбиравшимся в гору мужикам, он понял, что те несут дверь с наваленной на нее кучей каких-то тряпок. Едрен-батон, его же дверь!

– Эгей, ну-ка сюда пошли!

Первый из идущих приподнял голову, глянул на скачущего возле машины Антона Иванович и что-то сказал второму. Оба заржали: это слов отсюда было не различить, а наглый и чересчур уверенный смех – запросто.

– Кончай ржать! – заорал Антон Иванович. – Сюда быстро!

Мужики заржали, но уже потише. Не так борзо. Свернули на дорожку и подошли к калитке, возле которой уже переминался с ноги на ногу Антон Иванович. Сзади мерно пыхтел на холостых движок «соренто».

Точно – его дверь-то. А на ней – куча жухлых по осеннему времени листьев, из которых торчит небольшая голова. С бородой и кустистыми бровями памяти Леонида Ильича. Карлик, что ли?

– Хули орешь, дядя? – тихо, но с угрозой спросила голова. Из листьев высунулись две короткие толстые ручонки, державшие помятую сигарету без фильтра и ярко–красную, как конфета, зажигалку.

– Дверь, говорю, моя, – опешил Антон Иванович, жадно глядя, как неведомый карлик привычным движением сует в рот сигарету. – А курить еще есть?

– Кури-и-и-ть? – почему-то удивился карлик. – Дорогой у меня табачок-то.

Мужики так и застыли, держа дверь на руках, как почетный караул. Даже не моргали, похоже. Наберут зомбей на стройку…

– Расплачусь, – уверенно сказал Антон Иванович и протянул руку. – Угощай!

Карлик покопался под листьями, смело раскидывая их на бугристую землю. В облачке густого слоистого дыма мелькнул меховой воротник.

– Ну, держи, страдалец! – наконец выпростал он руку с зажатой в ней сигаретой.

Антон Иванович схватил сигарету, выдернул без спроса конфетную зажигалку, щелкнул и втянул в себя горький воздух.

– Спасибо, мужик! – он по привычке сунул зажигалку в карман и почувствовал, как резко закружилась голова.