– Тебе их жалко, Константин? – спрашивает Степка. Он покачивается, переступает с ноги на ногу. Но ружье держит цепко, умеючи. Ствол сейчас в нашу сторону. – Зря. Говно людишки. Да вы все – говно. Папины деньги, мамины связи. Уроды…

Он смачно плюет на пол. Теперь мне становится страшно. Почему-тоне от стрельбы, не от двух свежих покойников, даже не от нацеленного в нашу сторону оружия – именно от плевка на чистый пол. Причуды человеческой психологии, как сказала бы Марина.

– Я сам зарабатываю, – отвечает Костик. Кстати, не поспоришь – вечно в долгах, но – да. На свои живет.

– И что? Гордишься? – Степка злобно щерится. Улыбкой это назвать нельзя. – Такой же бесполезный урод, но за свой счет.

Я вижу, как зрачок ствола подпрыгивает. Потом уже глухой звук выстрела. И только затем рядом со мной что-то тяжело падает на пол. Что-то. Кто-то. Я боюсь даже смотреть на Костика. Я замер. Меня нет, меня нигде нет. Не было и не будет, лишь бы этому обсоску с ружьем не пришло в голову…

– Страшно, Александр?

Бля… Только не мне, господи, в которого я толком не верю, только бы не мне…

– Да… – скриплю я. Горло свело спазмом, я еле выдавливаю две эти буквы. Я физически их чувствую, как откуда-то изнутри комками выползают эти «д» и «а», вяжут рот, клочьями застревают между зубами. Меня рвет этим словом.

– Ну и зря, – насмешливо говорит Степка. – Знаешь, чувак, есть такая выдумка ученых. Сухая вода. Мелкие капли в негорючей оболочке. Ни напиться ей, ни даже намочить что–то. Вроде и вода, а толку никакого. Вот и ты такое же говнище. Но я тебя пощажу – иди. Маринке привет, ее не хочу расстраивать.

Меня начинает трясти. Сперва несильно, только руки, лежащие на столе, от кончиков пальцев и выше, выше. Потом свело спину, и я почувствовал, как трясется голова.

– Так я… Правда?

Степка кивает, внимательно глядя на остальных:

– Ментам скажи, что я один. И у меня с собой бомба, не советую штурмовать. Бегом давай, у меня еще дел куча! Сорок рыл…

Я встаю, стараясь не смотреть на развороченную голову Костика, на желтоватые с алым брызги на полу, на столе, на застывших спинах впереди. Я, наверное, тоже весь… В этом. Меня трясет еще сильнее, я с трудом подхватываю рюкзак со стола. Пальцы не гнутся, но я стараюсь. Прохожу мимо молчащих однокурсников, огибаю Степку, ожидая, что он в последний момент все-таки выстрелит, но нет. Он двигается чуть в сторону, пропуская меня к двери.

В воздухе остро пахнет стреляными гильзами – порох и горячий металл. Охотничья симфония.

Щелк. Щелк. Открыл и вышел.

В коридоре никого. Выстрелы были негромкие, наверное, никто ничего и не слышал. Или не понял. Я останавливаюсь у окна и упираюсь лбом в холодное стекло. Надо бежать, но я стою и бездумно смотрю во двор корпуса, на изломанные силуэты деревьев, уже голых, без листьев, на свинцовое небо.

Мне уже не страшно. Мне никак. Меня помиловали, хотя и не ради меня. Во мне самом смысла пока ноль. Или навсегда ноль. От меня зависит.

Бум. Щелк. Дзинь.

Кто-то еще. Точнее, кого-то еще. А я вот здесь, без причин и следствий. Некоторым дают сделать выбор, за других его делают чужие люди. Равнодушные. Спешащие за своими туманами и… за запахом тайги. Да.

Дзи-и-инь…

– Ты здесь спать останешься, Саня?

Костик смеется. Выходит у него это неприятно: все портят кривоватые желтые зубы, исправить которые вечно не хватает денег. Но он жив и весел.

Я резко вскидываю голову.