Сам не знаю, что выбрать. Слишком много «но». Впереди еще столько марин…

Раздраженный профессор плюется незнакомыми французскими фамилиями, иногда разбавляя их чем-то немецким, звучащим и вовсе как ругательства. Срочно валить, срочно. Иначе я со стула рухну прямо здесь. Жертва высшего образования и голодный обморок – в инстаграме так и подпишут, сто пудов.

– Сань, а чего Степки не видать?

Вашу ж мать… Я что, сторож вашему Степке? Мало того, что этот чмошник с нами учится, так еще и знать надо, почему на занятия не ходит?!

– Умер, – сухо отвечаю я, приподняв чугунные веки. Костик испуганно затыкается, но ненадолго.

– Это… Чего, серьезно?

– Да. Забили вчера огнетушителем. Он вопросы любил задавать дурацкие, его и того. Чтобы не хрена.

Костик злится, но мне плевать. Спать. Спа-а-ать…

Разбудил меня не профессор, как это ни странно. И даже не звонок на перемену. Просто стук двери, бесцеремонно открытой с пинка так, что она ударилась о стену.

– Сидеть всем! – громко, но равнодушно говорит кто-то. Вроде, и голос знакомый, а сразу не пойму. Я открываю глаза и натыкаюсь взглядом на профессора. Его прервали посреди очередного монолога; он недоволен. Но при этом испуган. Все вместе. Коктейль эмоций.

– Что вы себе, милейший…

Бум. Щелк. Дзинь.

Профессор, покачиваясь, опирается рукой на стол. Пальцы второй шарят по груди, по животу. На торчащей из–под пиджака сорочке расплывается бурое пятно.

Я смотрю на дверь. В проеме стоит высокий мужчина. Несуразная фигура – вроде, толстый, а руки–ноги тоненькие, как у пацана. В руках ружье. Под ногами – спортивная сумка, из тех, что на рынке продают чуть не на вес. Подделка под подделку.

– Всем сидеть, – повторяет вошедший.

– Блин, а вот и Степка… – шепчет Костик. – Сука, придурок. Колумбайнер хренов…

Борода у профессора нелепо задирается вверх, он откидывает голову назад, будто решает рассмотреть потолок. Потом ноги подкашиваются, и философ оседает на пол, снося со стола стопку бумаг, запасные ручки и телефон.

В аудитории стоит тишина. Ни криков, ни голосов. Вообще ни звука, только профессор из-под стола то ли хрипит, то ли шепчет запоздалую молитву.

– Я пришел карать и миловать, – спокойно говорит Степка. Да, точно он – просто одел что-то толстое под куртку, из-за того и выглядит так нелепо. И шапочка на голове, натянутая до бровей, непривычная, вот я его и не узнал.

– Кто скажет, для чего он живет, выпущу отсюда. Конкретно для чего, без глупостей.

Один из братьев Орсоевых срывается с места. Они близнецы, одеваются одинаково, и не поймешь – кто именно. Шаг, больше похожий на прыжок, второй.

Бум. Бум. Щелчки перезарядки и звон гильз сливаются в один механический аккорд.

Еще одно тело на полу. И этого, кажется, наповал – не двигается. Второй брат всхлипывает. Громко, отчетливо, но не встает. Все-таки чем-то они отличаются. Смелостью.

– Мир праху, – равнодушно говорит Степка. Не поворачиваясь к нам спиной, тянет назад руку и нащупывает дверь. Закрывает ее. – Начинайте, времени мало.

– Коржов, ты дурак? – не выдерживает кто-то из девчонок. Не вижу кто, а поворачиваться стремно. Лучше так сидеть, как статуя. И не отсвечивать.

– Нет, – спокойно говорит Степка. – Не дурак. Говори, зачем живешь?

Тишина. Были бы мухи, мы бы их услышали. Но поздняя осень – не их время.

– А ты – для чего? – внезапно громко спрашивает Костик. – Двоих уже положил, тебе оно зачем? И броник напялил… Наверное, выжить хочешь?

Степка поворачивает голову в нашу сторону.