Витька проходит в бытовку, скидывает рюкзак на стол. Стараясь не смотреть, подхватывает голову Кочегара за сальные волосы, тащит в угол – там ящик с разными мелочами. Вытаскивает пакет с зайчиками и белочками, невольно криво усмехаясь запихивает внутрь голову. Прихватив из того же ящика молоток и несколько гвоздей, идет к выходу.

Голову в пакете подвешивает в углу у двери на гвоздь и выходит в полярную ночную синеву:

– Ваня, держи фонарик. Да и дверь… Давай вот так ее. На снег, не так, твою ж перевернись!

Молотком споро сшивает разломанную дверь кусками досок, крест-накрест, коряво, но надежно. Попутно подбивает петли. Доходит очередь и до косяка – проем теперь не прямоугольный, а черт разберет, что за фигура геометрии. Но все вместе – сойдет.

Через полчаса дверь закрыта изнутри, как ей и положено. Сверху изнутри входа в бытовку Витька подбивает кусок брезента – получается полог. Еще пару досок в буржуйку. Скоро внутри становится совсем тепло.

Витька из пластиковой фляги разливает по стаканам немного воды, сверху вливает спирт. Вскрывает банку «Великой стены», половину вываливает в замусоленную плошку, прямо на стол кромсает несколько ломтей серого хлеба. У Мваны аж глаза загораются, немудрено. Сутки голодный.

Спохватившись, Витька выносит пакет с головой Кочегара и вешает за дверью, на стену бытовки. Есть там крюк, хрен знает зачем, но вот пригодился. Вернувшись, придвигает к Мване стакан с разбавленным спиртом, подхватывает другой сам:

– Перчику бы сейчас – да нет… Ну, эмигрант, вздрогнули! Еще раз – как дело было?

Через час, разморенные теплом, едой и неожиданно обильной выпивкой, они уже смеются вовсю. В этом деле национальность и цвет кожи значения не имеют. Родился здесь или случайно попал в Россию – будь любезен: смейся или вешайся. Третий вариант туманен и сомнителен.

– Нет, ну вот скажи, Ванька, ты сюда зачем?

Витька уже без куртки, в одном свитере. Короткие волосы торчком, лицо красное, почти кричит – не со злости, просто набрался уже.

– Менья духи саванна послаль, – застенчиво говорит Мвана. От так и не снял куртку, все время зябко. – Две дерьевни по воле духов собрали деньги. Пришлось паспорт. Виза. Реактивный джет из столица в Каир, потом другой – Москва. Оттуда здесь.

– Да это понятно! И за день до Хлопка к нам добрался. Я помню. Я говорю – зачем?

– Духи саванна. Спасти здесь… Не знаю по-русски. The spirit of nature. Дух места, так. Приньести свой жар в ваш холод…

– Дурак ты, Ванька… – тянет собеседник и допивает стакан. От разбавленного спирта Витьку сильно ведет, а черному – нормально, сидит в куртке, улыбается.

– И что делать будешь? Ведь три года по разным дырам трешься, типа нашей бытовки. Ноги вон сморозил.

– Жду. Сигналь жду. Знак такой… – Мвана разводит руками. Ему хорошо. Тепло. По жилам медленно течет огонь, не жгучий, а согревающий. Не спирт, а что-то древнее, привезенное с собой. И нет этого глупого Кочегара. Больше совсем нет. Правда, есть жуткий зверь за окнами, но это ничего, это подождет…

Мвана с тоской вспоминает родину, но его дело – здесь. Он роняет голову на сучковатые доски стола, засыпая. Витька что-то говорит над ухом, пьяно смеется.

Мване кажется, что сейчас все кончится. Может быть, это и есть знак? Он ощущает всю эту землю, он внутри нее, в каждом живом существе – это он бредет по тундре, коротко порыкивая, в поисках свежей человечины. Его глаза светятся оранжевым пламенем, левый огромный, с вертикальным зрачком, а правый поменьше. Он мерзнет на посту возле комендатуры, шепотом проклиная командира, президента, весь этот долбаный город и сраную жизнь.