Витька поправляет тощий рюкзачок за спиной и торопится. Комендатура его знает, но лишние разговоры… Да и холодно сегодня, за двадцать точно, плюс ветер. В этом деле не градусы главное, а как раз ветер – насквозь, как ни оденься.

Дорога к бытовке известна до мелочей. Мимо недолго простоявшего «Сапфира Севера», без крыши, наполовину обвалившегося и разграбленного сразу после Хлопка. Потом два квартала темных, немых двухэтажек, в которые к ночи ближе никто старался не заходить. Выбитые окна, обвалившиеся секции, груды бетона внизу от бывших балконов. Но здесь еще ничего, ближе к центру, где он работает – совсем беда… Так, а теперь налево и до застывших навеки строек. Микрорайон «Жемчужина Ямала», ну да…

– Есть чего дернуть? – спрашивает вынырнувший из–за ближайшего дома мужичок, но, глянув в лицо, спешно отходит в сторону. – Ой, мля… Не признал, Витек, прости. Думал, кто левый.

– Дурак ты, Масяня, кто здесь левый пойдет. А на комендача нарвешься – яйца вырвет. – Витька не останавливается для разговора. Хочется в тепло, пожрать и выпить кружку разведенного снегом спирта. Не до убогих гангстеров и прочей местной мафии. Подмышкой ножны с тесаком, но к ним даже тянуться не пришлось.

– Слышь, говорят, новый Хлопок будет. Окончательный. Военных только выведут – и алга!

Хрен его, Масяню, знает, что такое «алга», но настроение у Витьки портится окончательно. Он неопределенно мотает головой и прибавляет шаг.

Только повторения и не хватает. Одного-то мало, конечно! Три года уже вместо пусть и промерзшего, но богатого городка, столицы нефти и газа России – умирающее нечто, контролируемое военными, но никому толком не нужное. Две трети Салехарда в развалинах, выжившие живут, как могут. И что это было – никто не говорит. Вроде, не радиация, а звери мутируют. Да и люди… Слухи ходят разные, про людей–то. Впрочем, кто не хочет оставаться, может смело уйти. Пешком через тундру. Четыре с гаком тысячи верст до Москвы – это же недалеко? Правда, по дороге можешь замерзнуть, но это твои проблемы.

А вот уезжать отсюда официально запрещено, не прорвешься.

Витька ежится и переходит на медленный бег. Рюкзачок больно хлопает его банками «Великой стены» по спине, прикладывает звенящими бутылками, но сейчас не до того. Не до мокрой изнутри ушанки и застывших ног в хлипких сапогах. Раз–два, раз–два. Держим темп, хвост пистолетом, а нос по ветру.

Возле выбитой двери бытовки суетится африканский человек. То приложит изуродованную расколотую дверь, то отнесет в сторону. Тридцать лет парню, а бесполезный он, Ванька. Жалкий какой–то.

– Кто? – выдыхает Витька, переходя на шаг. Похоже, с ужином придется повременить…

– Ни знаю, Витка! Таких не бивает… Глаза горит, когти с два палец. Вдоль. Кочьегара сразу, меня нет. Смотрел, ушел.

– И где тело нашего сидельца? – уточняет Витька. Ему плевать, для порядка спрашивает.

– Уньес. Толко голова. Там, – кивает на бытовку Мвана. От холода лицо и руки у него уже не черные, а совершенно серые. – Нам бьежать надо. Звьерь вьернется. Потом.

– Только зверья и не хватало, вашу ж мать… – Витька ругается без запала, со скукой и усталостью. Формально. И не такого насмотрелся за свои сорок с лишним. И до Хлопка не сахар было – с рождения в интернате, хотя там страшнее вшей были только старшеклассники; и на воле, что бывала хуже зоны, да и у хозяина, где жизнь подчас по-разному поворачивалась.