|
Мы даже не разглядим, куда идти. – Тогда я пойду одна! Выбравшись из кустарника, Ингельд с дерзким видом отошла шагов на тридцать и вызывающе обернулась. Найл хотел было сказать вдогонку, что на открытых местах водятся скорпионы, а сороконожки могут напасть там еще скорее, чем среди кустарника, но вовремя понял, что это заведомо пустая трата слов. Мысль, что терпеть осталось недолго, вызывала в его душе неописуемый восторг, и он не стал спорить с капризной бабенкой. Через час взошла луна, и путники двинулись на юг. Одолев еще несколько миль, они вышли на истоптанную дорогу, ведущую, судя по всему, к соленому озеру. По ней и шли остаток ночи. Время от времени то с одной, то с другой стороны дороги из недр пустыни доносились смутные, настораживающие звуки шорохи, глухой шелест, а один раз и зловещее шипение. Однако прямой опасности не было заметно нигде: мало кто из обитателей пустыни отважится напасть сразу на троих. Когда луна села, устроили часовой привал. Ингельд устало, с протяжным вздохом растянулась на земле. Улф улегся на спину, положив голову на плоский камень. Найл предпочел сесть, опершись спиной о валун (недобрые звуки пустыни действовали ему на нервы). Крепко заснуть не удалось, и вскоре его разбудил еле слышный шелест. Встрепенувшись, парень затих – тишина. Найл расслабился, не утратив, а, наоборот, усилив бдительность, а затем сосредоточился. Усталость при этом, как ни странно, сработала на пользу: достичь нужного состояния оказалось легче обычного, и юноша внезапно ощутил глубокий внутренний покой, словно ступил в какой-то огромный пустой зал. Завозилась во сне Ингельд, и внимание Найла переключилось на нее. Он прекрасно понимал ее чувства: усталость, недовольство тяготами пути, от которых не могут уберечь ее двое спутников. Ясно было и то, что в Ингельд нет благодарности ни к нему, ни к его отцу за то, что они сопровождают ее в опасном пути, – только презрение. Он осознал теперь, что в ней живет злая, беспощадная обида на Улфа и Вайга за гибель Торга, ее мужа, и Хролфа, сына. Ингельд и заснула-то с этим чувством. Улф спал глубоко, беспробудно. Переведя внимание на отца, Найл словно погрузился в серую пульсирующую взвесь, полную зыбких образов и видений. Когда юноше пришло в голову окинуть мысленным вором пустыню, он неожиданно ясно ощутил незримое присутствие множества живых существ: жуков, пауков, муравьев. Некоторые, серые пауки например, чувствовали, что кто-то посторонний пытается вторгнуться в их разум, остальные ни о чем не подозревали. Отчего-то ощущалось смутное беспокойство, какое-то отдаленное чувство смятения, проникающее словно из-за плотного занавеса. Сознание Найла будто пробудилось, и он увидел, что уже рассвело. Юноша невольно вздрогнул: что-то, чиркнув, метнулось по ноге. Вокруг суетливо, проворно ползали темные, мохнатые, похожие на гусениц существа, которые выползали откуда-то из низкой поросли, ветвящейся возле дороги. На миг у, него промелькнула паническая мысль, что это ядовитые сороконожки, но уже со второго взгляда Найл определил, что эти движутся по-иному – как гусеницы. Длина насекомых была различной, от десяти сантиметров почти до метра. Ингельд лежала на спине – рот приоткрыт, рука закинута за голову. Одна из гусениц проворно вползла ей на короткий подол. Юноша зашевелился, намереваясь разбудить спящую, но в этот миг уже доползшая до груди гусеница приподнялась на хвосте, словно изготовившаяся к прыжку кобра, и кинулась вперед. Ингельд, проснувшись, начала задыхаться, и Найл с ужасом понял, что нечисть вползает ей в рот. По подбородку у женщины вился шестидюймовый хвост, который прямо на глазах становился все короче и короче. |
