Грегорио был потрясен, преисполнен благоговейного восхищения. Больше всего ему сейчас хотелось бы, чтобы эта встреча как можно скорее подошла к концу, и он мог бы взяться за составление брачного контракта, который будет именно таким, каким желали видеть его эти двое: очень точным, всеобъемлющим и изящным. И, главное, столь категоричным, что, какое бы коварство ни замыслил этот юнец, какие бы иллюзии ни внушил он этой женщине, но контракт остался бы нерушим во всех его условиях.

А потом, сказал он себе, можно будет остаться еще ненадолго, и с удовольствием понаблюдать за происходящим.

Вторым человеком, получившим эти известия, стал Ансельм Адорне, которому письмо вручили в тот самый миг, когда он поднялся с колен и вместе с супругой и с домочадцами вышел с утренней мессы из Иерусалимской церкви, построенной еще его отцом и дядей. Письмо состояло из нескольких страниц, исписанных убористым почерком, и, прочитав его, он придержал жену за руку.

— Прежде чем ты приступишь к своим домашним обязанностям, нам нужно поговорить. Потом следует привести в порядок главную гостиную. У нас сегодня утром ожидаются гости.

Как он и ожидал, ему пришлось подождать, пока она на кухне отдаст все необходимые распоряжения. После чего она присоединилась к нему в спальне.

Маргрит не скрывала волнения. Впрочем, особых причин для тревоги вроде бы и не было, поскольку все дети находились дома, и даже Ян, приехавший из Парижа на Пасху. За шестнадцать лет супружества она неплохо изучила своего всегда столь осторожного и любезного мужа. Если бы беда приключилась с отцом Питером, нашедшим тихое убежище в картезианском монастыре, либо с кем-то из тетушек и дядюшек, сестер и братьев, или бесчисленных кузенов, племянников и племянниц семейств Адорне и ван дер Банк, то он сообщил бы ей об этом немедленно. О деловых проблемах она даже не помышляла. Разумеется, она была в курсе многих забот мужа Маргрит ван дер Банк исполнилось всего четырнадцать, когда она вышла замуж, — сирота, но получившая отличное воспитание. Она прекрасно содержала дом, была хорошей матерью и не лезла в мужские дела Разумеется, кроме тех случаев, когда какой-то вопрос мог повлиять на их общее будущее, как, к примеру, эта история с квасцами. Об этом он ей все рассказал. Она по-прежнему жалела, что он связался с этой затеей.

Вот почему она так забеспокоилась, когда, вместо обсуждения каких-то новых возможностей, назначений или приобретений, он заговорил как раз о том, что так тревожило ее. О переговорах насчет квасцов и об этом молодом человеке из красильни, об этом Клаасе, который был столь любезен с их дочерьми Марией и Кателийной и который, — как ни трудно в это поверить, — и замыслил всю эту опасную затею с помощью какого-то итальянского лекаря. Скорее всего, пустая выдумка, только для того, чтобы заручиться поддержкой Ансельма в каких-то других делах. Хотя сам Ансельм, похоже, доверял способностям этого юноши.

Но не всякий мужчина столь даровит, как ее Ансельм. Ему было девятнадцать, когда он женился, а городским советником в Брюгге он стал уже к двадцати годам, и тогда же выиграл свой первый приз на турнире Белого Медведя. Ансельм был бюргером, но принадлежал к знатному роду. А тут какой-то мастеровой…

И вот теперь Ансельм говорил ей:

— Ты, разумеется, помнишь юного Клааса из дома Шаретти. Это письмо от него. Он должен вскоре прийти сюда, чтобы попросить помощи для Марианны де Шаретти. Их предприятие слишком разрослось, так что она теперь нуждается в партнере.