Им и прежде случалось подшучивать друг над другом. Ссориться и мириться из-за пустяков давно вошло в привычку, точно так же, как злиться и испытывать страх. Но все это было только в кругу равных, среди друзей, а не у входа в Портерслоджи. Сейчас же происходящее было столь чудовищно, что сама мысль о том, как он справится с этим, буквально парализовала Феликса, который никогда не отличался особой изобретательностью. При последних словах Лоренцо в желудке его, точно он съел что-то особенно отвратительное, вспыхнула острая боль, подобная молнии в летнюю грозу. Рассудок не ощущал ничего, кроме ярости. Он набросился на приятелей с кулаками, осыпая их бранью.

На сей раз они не бросились прочь, но и не пытались что-то доказать. Они молча принимали его гнев. Едва лишь кто-то пытался открыть рот, как Феликс тут же обрушивался на него. Лоренцо, первым пришедший в себя, из самых лучших побуждений попытался перехватить Феликса за запястье. Тот ударил его по руке.

— Ну, ладно, — обиделся Лоренцо. — Если не желает верить, это его дело. — И ушел прочь.

Мальчики помладше подошли ближе. Джон Бонкль не скрывал своего смущения.

— Ладно, хватит. Так будет только хуже. Тебе не следовало говорить ему об этом здесь, Ян.

Ян Адорне обернулся к нему.

— А что еще я мог сделать? Он же не хотел выйти к нам. Но ведь он должен знать, верно? А не то придет домой и обнаружит…

— …в постели… — выкрикнул один из младших мальчишек, тот самый, что первым начал смеяться.

— …своего нового папочку! — завизжал другой. — Клааса!

Заливаясь хохотом, они ухватились друг за друга, не в силах устоять на ногах. У входа в клуб Белого Медведя мужчины начали переглядываться между собой, а шум, доносившийся изнутри, заметно притих. Ансельм Серсандерс заметил это первым и, на сей раз успешно, подхватил Феликса за локоть.

— Вы все, пошли вон отсюда. Джон, помоги мне. Ян, тебе тоже лучше пойти с нами.

Феликса из жара внезапно бросило в ледяной холод.

— Что… — заикаясь, начал он. — Это ведь неправда?

Он шел по улице, с одной стороны его поддерживал Ян Адорне, а с другой — двоюродный брат Яна Ансельм и Джон Бонкль. Дублет его был нараспашку. На рубахе — пятно, а чулки казались влажными изнутри. Завсегдатаи Портерслоджи по-прежнему негромко переговаривались у него за спиной. Он ощутил приступ тошноты.

— Мне нужно… Ведь это не правда?

Они находились в самом сердце делового квартала Брюгге, но все же приятели подыскали для него уголок, где Феликса стошнило под улюлюканье подвыпивших моряков. После чего друзья отвели его на берег канала, усадили у самой воды и смочили платок, чтобы протереть ему лицо.

— Это самая гнусная шутка, — Феликс весь дрожал. — Это было мерзко. Это было грязно, отвратительно, несправедливо… — Слезы катились у него по щекам. — Вы могли бы выдумать историю получше. — Он заметил, как они переглядываются между собой. Булыжник у него в желудке начал подниматься к самому горлу.

— Я иду в таверну. Не хочу вас больше видеть.

Они не тронулись с места, и он также не шевельнулся. Затем все же сделал попытку приподняться. И, закрыв лицо ладонями, зарыдал.

Джон Бонкль обнял его за плечи и, нахмурившись, обернулся к Яну Адорне.

— Рассказывай. Он должен узнать обо всем, что тебе известно.

Хеннинк, удивленно косясь на непривычно нарядное платье хозяйки, сообщил ей, что jonkheere Феликс отправился в Портерслоджи. Хеннинк и все прочие пока ничего не знали. Вернувшись из особняка Адорне, Николас с демуазель прошли сразу внутрь и пока оставались там.