Как он и надеялся, пиршество не затянулось надолго. Свою даму он сопроводил до самых дверей и там любезно с ней простился. У входа в дом она обернулась, сжимая в пальцах его розу. Разумеется, Саймон еще стоял на дороге. Он поклонился. Затем, отпустив лакеев, направился прочь по пустеющим улицам, низко надвинув капюшон плаща. Праздные мысли его крутились вокруг белой кожи и темных волос красотки Рид, и прочих ее прелестей, на которые она, несомненно, будет с ним щедра. К дому Беткине он подошел уже в состоянии радостного возбуждения и там дал ему выход в нескольких мгновениях величайшего наслаждения, однако не счел нужным повторять это удовольствие.

Он не мог оставаться здесь на всю ночь. Он и без того задержался дольше, чем планировал, и вышел, когда уже совсем стемнело. Давно стихли городские шумы и голоса уставших рабочих. Рыночная площадь оказалась ярко освещена, и по звукам приглушенных голосов можно было определить, где именно город расставил стражу, дабы охранять все приготовления к завтрашнему турниру. Были и иные шумы, хрюканье свиней, кошачий визг, детский негодующий плач за освещенным окном. Рулады храпа из-за приоткрытых ставен. Плеск воды в канале. Гулкий отголосок одиноких шагов, пересекающих мост. Из нескольких мест разом доносился приглушенный собачий лай.

Когда-то он потерял здесь отличного пса. И хорошенькую, пухленькую девицу.

Поднялся ветер, и с собой он принес странный шум, над происхождением которого, застыв в неподвижности посреди рыночной площади, задумался Саймон. Такое впечатление, что на окраине города кто-то заранее репетирует завтрашний турнир. Точно уменьшенная копия, — вопли, рев толпы, слабые, точно голос моря в дыхании раковины.

Новый порыв ветра, — и новая волна звуков. Он напряженно прислушался, словно пытаясь подкрепить слух всеми прочими чувствами. Колокольный звон, раздавшийся прямо над головой, на несколько мгновений оглушил его.

И вновь он раздался, этот громогласный удар, сотрясающий всю звонницу, и еще раз, и еще. Кто-то закричал, свет зажегся в окне, затем в другом. Хлопнула дверь. Колокол звонил и звонил, а заглушая его, голос, усиленный рупором, словно глас самого Всевышнего, выкрикивал что-то с верхушки колокольни. Колокол означал пожар, а человек с рупором указывал место: красильни и дом семьи Шаретти.

Разумеется, миновали те времена, когда все дома строились из дерева и соломы, и огонь мог уничтожить город за какой-то час. Теперь кирпичи и камень, черепица и сланец стали надежной преградой огню, однако лестницы и чердаки по-прежнему были деревянными, а также внутренние перекрытия и стенные панели.

Город очень серьезно относился к своим обязанностям. В каждом квартале хранился запас ведер и метел. По зову колокола люди знали, что им надлежит делать. Ибо богатство Брюгге основывалось на тканях; день и ночь город восседал на полотне и пряже, сложенных в его подвалах.

Хранилища ссудной лавки всегда полны тканей и одежды, принесенной туда в заклад. И, разумеется, в красильне найдутся не только тюки и нитки. Здесь будут и сами краски, бочонки желтого шафрана, мешки сушеного чернильного орешка для дорогостоящих черных красок и бразильское дерево для алых. Пучки трав на потолочных балках, поднос с измельченной вайдой и с проросшими зернами, бычьи пузыри с крушиной и зеленым растительным соком, и тутовыми ягодами. Бочонки с красочными лаками и смолой, ящики, полные золы, а также пустые деревянные ящики для отходов и обрезков. И повсюду на красильном дворе деревянные чаны, инструменты и ширильные рамы. И ворсовальные била. А также растянутые на веревках окрашенные ткани и пряжа, соединявшие дом с красильней и со складом в едином бесконечном лабиринте, подобном головоломке из нитей на пальцах руки.