После этих разговоров Феликс в своих манерах делался все больше похож на мать, а порой в нем проглядывали и отцовские черты. Николас не был с ним чрезмерно почтителен, однако невозмутимостью и здравым смыслом напоминал Юлиуса, когда тот общался со своей хозяйкой. Это пришлось Феликсу по душе. Понемногу стыд, злость и страх начали покидать его.

В Милане, где в воздухе висела мраморная и кирпичная пыль, Николас должен был нанести четыре визита от имени компании Шаретти и сказал, что Феликс, если желает, может присутствовать с ним повсюду. Феликс, разумеется, согласился, как только ему дадут возможность стянуть сапоги, дублет, выпить вина и как следует отоспаться. Он рухнул на кровать на постоялом дворе, позволив Николасу самому позаботиться о еде и о прочих бытовых мелочах.

Николас, так и не снявший сапог, с довольным видом пообещал, что договорится обо всем на завтра. А пока не желает ли Феликс отправиться с ним, чтобы разнести депеши? Усталость дала бой подозрительности, и усталость победила.

— Давай сам, — сказал ему Феликс и тут же заснул. Проснулся он на рассвете. Николас мирно спал на соседней кровати и не пожелал просыпаться. На столе обнаружился наполовину съеденный холодный ужин и оплывшая свеча. Феликс прикончил еду, время от времени что-то роняя. Но поскольку Николас так и не проснулся, а вино оказалось отменным, он решил вновь улечься, вместе с бутылкой. Как-никак, завтра его ждут дела и нужно быть свежим и отдохнувшим. Точнее, уже сегодня.

Чуть позже утром Чикко Симонетта, глава Миланской канцелярии, мог бы прийти в недоумение, когда ему пришлось обсуждать дела компании Шаретти с остроносым восемнадцатилетним юнцом, с трудом, изъяснявшимся по-итальянски, если бы он не оказался предупрежден об этом заранее.

А так были быстро проведены все подсчеты по исправленной кондотте, и необходимые бумаги перешли из рук в руки. О том, что некие другие бумаги перешли из рук в руки накануне вечером, когда ему был сделан устный и письменный доклад, он не счел нужным упоминать.

Мессер Чикко, человек занятой, был расположен проявить дружелюбие. Он весьма заинтересовался рассказом Феликса о недавнем его пребывании в Генаппе. Он спросил у того, не встречался ли он с камергером дофина, месье Гастоном дю Лионом в Женеве. Отрицательный ответ Феликса, к вящему его удивлению, прозвучал одновременно с положительным утверждением Николаса, который, как оказалось, не только встречался с этим господином, но также был чем-то обязан ему.

Затем к ним присоединился еще один придворный герцога: мессер Проспер Скьяфино Камулио де Медичи, правая рука герцога (как с улыбкой заявил мессер Чикко) в дипломатических поездках к французам. Они поговорили об обороне неаполитанского королевства (где столь неоценима оказалась помощь капитана Асторре) и о своих упованиях, что противник останется без денег и дополнительных войск, если Франция и Савойя не смогут сдержать своих обещаний.

Феликс упомянул о превосходных доспехах и оружии отряда Шаретти, а также о достоинствах Асторре, его стряпчего Юлиуса и лекаря Тобиаса Бевентини из Градо. Чикко Симонетта ди Калабрия, который едва ли мог помнить все на свете, заявил, что ими была высоко оценена помощь, которую оказал мессер Тобиас в деле с капитаном Лионетто.

Феликс, который и без того едва мог пошевелиться в своих жестких, как панцирь, одеждах, едва ли смог бы выглядеть еще более напряженным. Но имя «Лионетто!» он произнес с величайшей тревогой и изумлением.

— Мессер Тобиас, — поспешил пояснить Николас, — который давно знаком с капитаном Лионетто, получил задание от его святейшества папы передать тому послание с требованием немедленно оставить графа Якопо Пиччинино и перейти на нашу сторону.