Пятьдесят тысяч обитателей Брюгге целиком заполонили пространство в несколько миль вокруг гавани в Слёйсе, где бросили якорь две изящных венецианских галеры.

Это было восхитительное зрелище, повторявшееся каждый год. Солнечные лучи пронизывали паруса и шелковые стяги, отражались в лопастях весел всякий раз, когда они поднимались из воды, подобно двум рядам гребней. На флагмане начиналась музыка: сперва барабаны и флейты принимались стучать и насвистывать, а затем вступали трубачи, расположившиеся на носу. И там же, под широким пологом с колышущейся бахромой, можно было разглядеть, всякий год разный, расшитый золотом вымпел капитана.

Даже с такого расстояния доносились запахи корицы и гвоздики, ладана и меда, лакрицы и мускатного ореха, цедры и мирриса, и розовой воды из Персии в бесчисленных кувшинах и бочонках. Казалось, даже видны сверкающие груды сапфиров и изумрудов, тончайшие шелка, прошитые золотыми нитями, страусовые перья и слоновьи бивни, камедь и имбирь, и коралловые пуговицы, в которых, возможно, уже на будущей неделе будет красоваться mynheere Госвин, почетный глава Ганзы.

Конечно, это был лишь обман чувств, подобный тем, что устраивали во время Карнавала герцогские жонглеры; не случайно галеры всегда опускали паруса и входили в гавань при ярком солнце, с тщательно надраенной палубой и гребцами, переодетыми в парадные ливреи, в то время как капитаны наряжались в эти странные жесткие одеяния по безумной венецианской моде, начесывали и подстригали бороды, а порой усаживали на плечо ручных мартышек.

Несложный обман. Фландрские галеры никогда не проводили ночь в открытом море, в отличие от больших парусников, которым не так просто было привести себя в порядок, прежде чем войти в порт. Фландрские галеры каждую ночь заходили в гавань, на всем своем высокооплачиваемом пути из Венеции, пролегавшем по Адриатике, через Корфу и Отранто, с заходом на Сицилию, вокруг каблука Италии, до самого Неаполя; после чего они устремлялись через западный пролив к Майорке, к берегам Северной Африки, и дальше, вокруг Испании и Португалии, избавляясь по пути от небольших, но доходных грузов, в которых не нуждался Брюгге, и принимая на борт оливковое масло, апельсиновую цедру, надушенную кожу, посуду, попугаев и сахарные головы.

Но, разумеется, ничего грубого, недостойного или слишком объемистого. Галеры республики Фландрии были жемчужинами венецианского флота, созданными специально для того, чтобы в открытом море уйти от любых пиратов. И перевозили они лишь предметы роскоши.

Они приходили каждый год. И каждый год по пути разделялись: две галеры в Брюгге, и одна — в Лондон, или в Саутгемптон, если вдруг в этот год лондонцы не слишком привечали чужеземных торговцев. Поговаривали, что общая сумма фрахта трех фландрских галер составляла четверть миллиона золотых дукатов. О, да, вот сколько денег было в мире! Так говорили, и взгляните, вот доказательство: сам дож со своими присными в Венеции выделял двадцать фунтов в год, чтобы подкупить таможенников в Брюгге, дабы те пониже оценили стоимость груза. Это правда, истинная, правда. Вдова одного из них рассказывала об этом. А еще в десять раз больше они тратят на взятки самому герцогу Филиппу.

Так болтали в толпе, наблюдая за тем, как люди с таможни подплывают к галерам на лодках, по двое к каждой, и взбираются на борт, а вместе с ними и чиновники из Слёйса. За ними эти толстосумы в золотых цепях из Дамме, и уж гораздо позже, — ибо некоторые, верно, готовы зачать ребенка только после крестин, если решат, что это добавит им достоинства, — начнет отзванивать большой колокол на звоннице в Брюгге, и кто-нибудь, — Ян Блавье, вот кто, — подъедет на своем муле, в шляпе, такой огромной, словно пять локтей повязок намотались на терновый куст, а за ним и Ансельм Адорне, и Ян ван ден Балле, со своими конюшими и лакеями, и солдатами с гербом и вымпелом Брюгге.