Из Хюйгенса словно выпустили воздух; он поник. Его голос звучал напряженно:

— Значит, вы знаете обо мне?

Де Граф лишь приподнял бровь. Теперь он имел преимущество и намеревался им воспользоваться.

— Если вы выдадите меня следователю Сано или голландским властям, я расскажу то, что знаю о вас. — Лихорадочно блестящие глаза Хюйгенса выражали отчаяние. — Еще я расскажу, что вы и Спаен ссорились накануне его смерти. Вы хотели покинуть компанию, вернуться домой и уйти в монастырь. Но Спаен не мог обойтись без вас и угрожал, что доложит о ваших грехах, если вы решите уйти. За это вас связали бы и бросили в море. Поэтому вы и желали Спаену смерти — не из-за его доли в заработанных вами совместно деньгах, а потому, что он мог уничтожить вас. Вы ненавидели Спаена и хотели избавиться от него.

О, как же Граф хотел этого! Спаен не только шантажом держал его на положении заложника, но и лишал надежды на очищение.

Поступив в Ост-Индскую компанию, де Граф намеревался покончить со своими грязными пороками и достичь очищения в работе, испытаниях и молитве. Сначала казалось, что это ему удается, хотя его работа была чрезвычайно опасна: долгие путешествия по океанам провоцировали извращенные связи в экипажах, состоявших сплошь из мужчин; иностранные порты, где язычники предлагали все виды сексуальных утех. Избегая отношений с другими мужчинами, де Граф устоял перед искушением. Цинга, тропическая лихорадка, от которых страдали все путешественники, ослабили его физические потребности. Пятнадцать лет он жил воздержанием, все более открывая в себе талант торговца. Начав с должности клерка, он стал секретарем и в конечном счете получил хорошую должность в Батавии — голландской базе на острове Ява. Де Граф решил поработать еще несколько лет, накопить денег и вернуться домой к занятиям теологией.

Его мечты рассыпались в прах в ту ночь, когда он отдал свою жизнь в руки Яна Спаена.

Воспоминания вернули де Графа к тому времени, когда прошло четыре года после его приезда в Батавию. Перед глазами возникла маленькая, скудно меблированная комната, появилось ощущение ужасной влажности, изматывавшей тело и душу. Спасаясь от бессонницы и беспредельного одиночества, он отправился прогуляться по улицам города.

Экзотическая красота Батавии очаровывала де Графа. На балконах домов вдоль каналов веселились компании, отсвет фонарей колыхался на воде. Голландцы и голландки прогуливались по аллеям и мостам; азиатские торговцы и моряки заполняли питейные заведения и игорные притоны. Разноязычный говор сливался со звуками голландских мандолин, китайских флейт, индонезийских барабанов и цимбал.

— Господин! Хотите получить удовольствие? Заходите, заходите! — Перед полуразрушенным домом, в той части города, где обитали местные жители, стоял улыбающийся молодой яванец, жестами приглашая де Графа в комнату, где перед толпой мужчин демонстрировали свои прелести обнаженные местные девушки. — Я продам вам красавицу, хорошая цена!

— Нет, спасибо. — Де Граф зашагал прочь. Но сводник не отставал.

— Не любить женщин, господин? Тогда идем со мной — я дам то, что вам нужно.

Все разумные, чистые инстинкты призывали де Графа отказаться. На карте стояла его душа. Он знал, что опасность разоблачения велика в этой маленькой колонии, где все у всех на виду. Однако потребность де Графа в физическом освобождении и в человеческом общении возобладала над стремлением к спасению. Застучавшая в висках кровь заглушила голос рассудка. Он пошел за сводником по темным, загаженным переулкам, вдоль смрадных каналов в сторону реки. Тропическую ночь наполняли стрекот цикад и ароматы цветов, доносившиеся из джунглей. Луна, похожая на громадный золотой флорин, освещала тропу, по которой сводник вел де Графа мимо качавшихся на якорях лодок с бамбуковыми крышами и порванными занавесками, прикрывавшими длинные корпуса.