— Да ну? — записывать Тобас начал, но перо притормозило. — Аж по два? Чего так дорого-то?

— Сходи на рынок, купи насыщенный Основой кирпич дешевле, — подметил я.

— Ну да… логично, — перо снова ожило. — Тогда остальные тоже по два? Они ж тут все насыщенные, как я понимаю. Мне так отец говорил, по крайней мере, сам не чувствую, если честно.

— Некоторые насыщены слабовато, — признал я. — Но цену это не меняет. Те что из речной глины отдадим по серебряку, и то лишь оттого, что обжига еще не видели. Давай считать…

Записи прервались надолго, сырец мы пересчитывали вдвоем, сбиваясь и начиная заново, и насчитали двести одиннадцать штук, раздавленных без всякой надежды на переформовку. Дальше взгляд зацепился за обожженные штабеля, и на этом я даже присвистнул.

— Опаньки, они и готовое трогали! — я ткнул в сторону раскуроченных рядов. — Записывай: три обожженных кирпича треснули, по полтора серебряка. Штабеля разбросаны, восемнадцать штук. Укладка штабеля это один человекодень, значит, десять медяков за штуку, итого серебряк и восемьдесят медяков.

— Человекодень… — Тобас попробовал слово на вкус, хохотнул и заскрипел пером уже с азартом.

В прошлой жизни я считал бы человекочасы, но часов здесь нет ни у кого кроме меня, так что придется мерить человекоднями. Звучит как порода зверя, согласен, зато поденный счет тут понимает каждый, от старосты до последнего копателя, и придраться к нему не сумеет даже столичный писарь.

Дальше пошли по участку, я диктовал, Тобас скрипел. Начинал он размашисто, во весь лист, потом бумага стала стремительно заканчиваться, почерк сжался до мелкого, а вскоре строчки полезли на края и перебрались на обратную сторону.

— Ох… — у угольной ямы я остановился.

Глиняный купол над ней обрушился внутрь, тяга пошла вольная, пиролиз перешел в обычное горение, и большая часть закладки выгорела дотла. Остается надеяться, что дожигало оно в этот раз что-нибудь недорогое.

— Вот тут, конечно, недоказуемо… — купол ведь и сам мог обвалиться, глина трещины копит без посторонней помощи. Только легче от этого не становится, уголь потерян, а вместе с ним и целый день ожидания. А это потенциально простой двух кузниц, производства извести, обжига кирпича…

— Ну так что, пишу? — оживился Тобас. — Уголь тоже вносить? И почем яма?

— Говорю же, недоказуемо. Оно и само могло обвалиться. — оставалось только тяжело вздохнуть и смириться, — А сумма там приличная, особенно если горело железное дерево.

— Так это… — Тобас завис на мгновение. — Мульб же видел!

— О! А это меняет дело, — обрадовался я. — Только откуда ты знаешь, что он видел?

— Так это ж Мульб.

— Убедил, вписывай как свидетеля. — махнул рукой, — Считаем: яма это один человекодень, глиняный купол еще полдня. Деревья натаскать, три человекодня. Сверху простой места под яму, ну и сам выжженный уголь, итого…

— Золотой пишу, — не выдержал Тобас. — Всё, хватит расчетов. Мульб видел, что ущерб преднамеренный.

— Давай хотя бы пятьдесят серебряков, чтоб совсем уж не наглеть. Может, там сосна догорала, это у Сурика спрашивать надо.

— Эх… — он повздыхал о несбывшемся золотом, прикусил язык и вывел цифру мелко.

Пока мы мерили разгром шагами, мысли то и дело улетали вперед. Можно ведь сходить и в лагерь, описать заодно, что армия натворила на общинной земле, ямы под колья, кострища, вытоптанную траву до самого леса, которую могли бы кушать барашки. А то жрут они каждый за троих, очень прожорливые сволочи.

Прикинул и отбросил, мелочно выходит, да и земля не моя, пусть у старосты голова болит.